Мужчина думает о том, что у него давно уже нет никаких документов, нет денег, нет жены и детей, и волос тоже нет, и зубов. Он боится людей, которые стоят вокруг и смотрят на него. Ему неловко, ему стыдно быть живым, он потерял жену, родителей, двухлетнего сына. Он пережил всех остальных. Миллионы людей. Он кажется себе мошенником, он боится, что все эти люди забросают его камнями, что жандарм отведет его в тюрьму, а потом будет суд, и с одной стороны будут стоять эсэсовцы, а с другой — погибшая жена, погибшие родители, погибший сын. И еще миллионы погибших. Он бы бросился бежать — на жандармскую дубинку ему страшно даже взглянуть, — но сил нет. Он вспоминает, что однажды, давным-давно, он уже бывал в этом квартале, он помнит, что когда-то тоже был одет, как все нормальные люди, имел волосы на голове и зубы во рту, и понимает, что никогда уже не станет таким, как все. Кто-то из прохожих любезно сходил в ближайший продуктовый магазин и объяснил: «Дайте мне что-нибудь для возвращенца, он умирает от голода, у него совсем нет зубов», и продавец дал ему йогурт со словами: «Я не возьму за него денег, это нормально, мы должны им помогать». И прохожий протягивает йогурт депортированному, и еда пронзает внутренности как острый нож, потому что даже эта пища слишком тяжела для него, его жизнь и так держится на волоске, его освободили из Освенцима еще в январе, три месяца назад, а до этого он чудом избежал последних массовых расправ, и еще прежде были марши смерти, когда они брели по снегу, подгоняемые ударами конвоиров, и новые унижения, и хаос крушения режима, и поездки в тех же вагонах для скота, голод, жажда, борьба за то, чтобы дожить до возвращения, борьба почти невозможная для его смертельно истощенного тела, — и вот после долгих недель борьбы его сердце прекращает биться — в день возвращения домой, на серой парижской брусчатке, у спуска с лестницы на улице Альзас. Его тело так невесомо, что он просто оседает и мягко ложится на землю, как опавший лист, медленно и безвучно.
Автобус с Восточного вокзала подъезжает ко входу в Лютецию, толпа теснится, Мириам ничего не понимает, но движется вместе со всеми… Кто-то проезжается велосипедом ей по ноге и не извиняется. Она впервые слышит названия городов, которые до этого были ей незнакомы: Освенцим, Моновиц, Биркенау, Берген-Бельзен.
Внезапно подходит автобус с платформой, двери распахиваются, но депортированные не могут выйти сами, им помогают скауты, которые ведут их до гостиницы, для некоторых приготовлены носилки.
К ним устремляется толпа ожидающих родственников. Мириам не может смотреть, как беспардонно, отчаянно набрасываются люди на вновь прибывших и суют им под нос фотографии.
— Узнаете его? Это мой сын.
— Может, вы знали вот этого? Он мой муж, такой высокий, с голубыми глазами.
— На этой фотографии дочке двенадцать лет, но когда ее забрали, ей было уже четырнадцать.
— Вы откуда? А о Треблинке слышали что-нибудь?
Но Мириам замечает, что выходящие из автобусов молчат. Они не могут отвечать на вопросы. У них едва есть силы тихо переговариваться между собой. Как сказать людям правду? Никто не поверит.
«Вашего ребенка отправили в печь, мадам».
«Вашего отца привязали голым на веревку, как собаку. Для потехи. Он сошел с ума. И замерз насмерть».
«Вашу дочь сделали лагерной проституткой, а потом, когда она забеременела, взрезали ей живот для опытов».
«Когда эсэсовцы поняли, что все пропало, они раздели всех женщин и голыми выбросили из окна. Потом мы складывали тела штабелями».
«У них не было шансов выжить, вы их больше не увидите».
Кто рискнет сказать правду? Ведь в нее невозможно поверить. И кто скажет подобную правду тем, кто ждет другого ответа? Надо пожалеть людей. Кто-то даже дарит надежду.
— Это фотография вашего мужа? Я, кажется, что-то припоминаю. Да, он жив.
Мириам слышит в толпе, которая протискивается во вращающиеся двери отеля:
— Еще десять тысяч человек ждут отправки, не волнуйтесь, они вернутся.
Бывшие узники знают, что такая перспектива ничтожна. Но надежда — единственное, что поддерживало их в лагерях. Одного из депортированных толкает женщина, которая, кажется, не замечает, как слаб и изможден этот человек, — она хочет знать, не видел ли он ее мужа. Медсестра Красного Креста вынуждена вмешаться:
— Пропустите репатриантов. Дамы и господа, пожалуйста, вы убьете их, если будете так наседать. Вы войдете следом. Пропустите их вперед, дайте войти!
