Для детей из Сереста, как и для детей из Лодзи, как и для парижских детей образца 2019 года, это всего лишь проказа. Просто очередная дразнилка в ряду других обидных прозвищ, которые вечно звучат на переменке в школьном дворе. Но для Мириам, Лели и Клары каждый раз это становится моментом осознания.
Когда мама стала нашей мамой, она никогда не произносила при нас слово «еврей». Она не упоминала его и не заговаривала на эту тему — не из каких-то сознательных или намеренных причин, нет, мне кажется, она просто не знала, как к ней подступиться. И с чего начать, как все объяснить?
Нам с сестрами пришлось так же резко осознать это в тот день, когда на нашем доме нарисовали свастики. От 1950-го год 1985-й тоже недалеко ушел. И сегодня я понимаю, что мне было столько же, сколько матери, и столько же, сколько бабушке в Момент, когда они услышали оскорбления и получили удар камнем. И в том же возрасте моя дочь услышала на переменке на школьном дворе, что у кого-то в семье не любят евреев.
В нашей жизни явно что-то повторяется.
Но что делать, если ты это осознал? Как избежать поспешных выводов и упрощений? Я не могла ответить на этот вопрос.
Из всех этих прожитых жизней нужно было что-то извлечь. Но что? Дать свидетельство, вглядеться в это слово, бесконечно ускользающее от определения.
Что это значит — быть евреем?
Возможно, ответ уже кроется в вопросе: спрашивать себя, что значит быть евреем.
Жорж дал мне книгу Натали Зайде «Дети тех, кто выжил», и в ней я нашла все, что мне надо было сказать в ответ на нападки Деборы во время того пасхального ужина. Жаль, что ответы опоздали на несколько недель. Дебора, я не знаю, что значит быть настоящим или ненастоящим евреем. Я могу просто сообщить тебе, что я — дитя тех, кто выжил. То есть человек, который не знает церемонии Седера, но чьи родные погибли в газовых камерах. Кому снятся те же кошмары, что и его матери, который ищет свое место среди живых. Чье тело — могильный склеп для тех, кто не смог обрести погребения. Вот ты сказала мне, Дебора, что я еврейка тогда, когда это меня устраивает. Когда у меня родилась дочь и я взяла ее на руки в родильном отделении, знаешь, что я подумала? Какой образ первым возник у меня в голове? Образ кормящих матерей, которые входят в газовые камеры с детьми на руках. И да, меня бы устроило не вспоминать каждый день об Освенциме. Меня бы устроило, если бы все было по-другому. Меня бы устроило не бояться любых представителей администрации, не бояться газа, не бояться потерять документы, не бояться замкнутого пространства, не бояться собак, не бояться пересекать границы, не бояться летать на самолетах, не бояться толпы и культа мужской доблести, не бояться людей, когда они действуют скопом, не бояться, что у меня отнимут детей, не бояться тех, кто бездумно выполняет приказы, не бояться военной формы, не бояться упустить время, не бояться полицейской проверки, не бояться замены документов… не бояться сказать, что я еврейка. И это постоянно. Не когда меня это устраивает. Где-то в клетках моего организма записана память о пережитой опасности, и записана так ярко и отчетливо, что мне порой кажется, что я действительно пережила эту опасность или она мне еще предстоит. Гибель всегда кажется мне неминуемой. Я ощущаю себя потенциальной жертвой.
Я как будто обречена на уничтожение. Я ищу в учебниках истории то, что мне не рассказали. Я хочу читать все больше и больше. Мою жажду знания не утолить. Иногда я чувствую себя чужой. Я вижу препятствия там, где другие их не видят. Мне трудно свести воедино понятие собственной семьи — и такое мифологическое понятие, как геноцид. И эта несопоставимость — определяющая черта моей личности. Я выстроена на ней. Почти сорок лет я пыталась очертить какой-то контур, в который я могла бы вписать себя, но безуспешно. И только сегодня я могу соединить все точки воедино, чтобы из созвездия фрагментов, разбросанных по странице, возникла фигура, наконец-то похожая на меня: я дочь и внучка тех, кто выжил.
Леля протянула мне конверт, который прислали из мэрии Лефоржа. Внутри лежало послание на ее имя.
— Можно? — спросила я.
— Да, да, читай, — поспешно ответила Леля.
Я достала из конверта большую открытку на плотной белой бумаге, исписанную красивым старательным почерком.
