Я зачитываю Леле все, что выписала в блокнот. Она слушает, глядя вдаль, как всегда, когда на чем-то сильно концентрировалась. Я расчерчиваю страницу на три колонки: соседи, друзья, родственники. Эти три слова на чистом листе бумаги смотрятся жалко и одиноко. И все же. Кроме них, у нас нет привязок — так навигаторы ориентируются на скалу, колокольню или башню. Мы собираемся ориентироваться на них.
— Окей, слушаю тебя, — говорит Леля, прикуривая укороченную сигарету. Одно из ее личных изобретений: отрезать половину, чтобы меньше курить.
— Давай начнем с друзей Мириам и Ноэми. Кого ты знаешь?
— Я могу вспомнить только одного человека:
Колетт Грее.
— Да, я помню, ты про нее рассказывала. Не знаешь, в две тысячи третьем она была еще жива?
— Знаю точно. Она умерла в две тысячи пятом году. Я была на ее похоронах. После войны Колетт работала операционной сестрой в больнице Питье-Сальпетриер. Очень хорошая была женщина. Всегда очень помогала матери, поддерживала ее. Колетт часто брала меня к себе, когда я была маленькой. У Мириам тогда начиналась новая жизнь. Колетт жила на улице Отфёй, в доме номер двадцать один. Я спала в башенке на третьем этаже.
— И ты думаешь, что открытку могла отправить она?
— Ни в коем случае! Не могу даже представить, чтобы она послала мне анонимную открытку.
— Она была застенчива?
— Застенчива? Я бы не сказала. Ее отличала не застенчивость, а, скорее, скромность, ненавязчивость. Сдержанность в проявлении чувств.
— Может быть, с возрастом стала чудить?
— Нет. Она даже написала мне очень разумное письмо за год или два до смерти… Но проблема в том, что… Где оно, кстати, это письмо? Ты знаешь, я нахожу, складываю в архив… но не классифицирую по-настоящему. Получается все в кучу… И не могу сказать, где что точно находится…
Мы с мамой окидываем взглядом библиотеку, полную архивов. Куда могло затеряться письмо? Здесь сотни страниц в прозрачных файлах, десятки папок! На поиски уйдут часы. Нужно все доставать, просматривать: картонные коробки, папки с описью вложений и копиями административных документов, с ксерокопиями старых фотографий. Пока мы ищем наугад, как будто просеивая песок, я делюсь с Лелей последними открытиями.
— Я нашла производителя открытки, фирму «Ла Сигонь», их адрес написан совсем мелкими буквами в середине карточки, вместе с именем фотографа. Я думала, они помогут определить, когда была сделана фотография. Но эта ниточка ничего не дапа.
— Жалко, — говорит Леля.
— Штемпель поставлен на Почте Лувра. Я провела небольшое исследование.
— Но ведь Почта Лувра уже закрылась, да?
— Да, но я нашла информацию в интернете. В две тысячи третьем году это было единственное почтовое отделение, открытое ежедневно, даже по воскресениям и в праздничные дни. И круглосуточно. Штемпель поставлен четвертого января две тысячи третьего года; я проверила, это была суббота.
— И что? — спрашивает Леля, продолжая перебирать бумаги.
— А то, что мы можем с уверенностью сказать: автор открытки ходил на Почту Лувра между одной минутой первого в ночь с пятницы на субботу и без одной минуты двенадцать в ночь с субботы на воскресенье, за исключением периода с шести до полвосьмого утра, отведенного для обслуживания компьютеров и резервного копирования.
— И что из этого можно заключить?
— Я посмотрела в интернете, какая, в тот день стояла погода. В метеосводке читаем: «Снежный покров на улицах Двенадцатого округа Парижа достигает восьми сантиметров, это рекордный показатель с тринадцатого января тысяча девятьсот девяносто девятого года. В одиннадцать тридцать дождь перешел в снег, сначала в виде града, затем — метели и снежных порывов. Видимость снизилась практически до нуля».
— О да, теперь припоминаю, в те выходные выпало много снега…
— Наверное, у человека была какая-то удивительная нужда идти на улицу в самую метель и посылать анонимную открытку! Тебе не кажется?
Несколько секунд мы строим предположения о том, зачем автор открытки решил в тот день сразиться с непогодой, несмотря на почти нулевую видимость.
— Вот оно! — наконец говорит мама, размахивая листком бумаги. — Письмо от Колетт Грее!
Леля протягивает мне конверт, посланный на ее адрес, но адресованный Мириам. Точно так же, как и открытка. Вот только почерк совершенно другой. Письмо написано на очень плотной шершавой голубоватой писчей бумаге. Мама быстро читает его, потом отдает мне без комментариев. Чувствуется, что она взволнована.
