Рей включил телевизор. Голубой прямоугольник разбух в их сторону, и сквозь безнадежную пелену снега проступили скрюченные колеблющиеся фигурки. Изображение притягивало внимание, как языки пламени в камине. В половине девятого Мернель отправилась на кухню развести «Овалтин»[102] и нарезать пай, еще теплый, как тело спящего человека. Она расставила десертные тарелки, белые, с синей каймой и золотыми листьями, на подносе, налила в такие же чашки розоватый «Овалтин». На фоне бушующего за окном урагана в кухне уютно позвякивал фарфор, поцокивало серебро приборов. В гостиной Рей придвинул к дивану маленький столик, застелил его желтой скатертью. Она аккуратно поставила на него поднос. Они смотрели на мерцающем экране какую-то передачу, беззвучно отламывая вилками пай с корочкой и кремом. Вид пустых колен мужа рвал ей сердце. Если бы у них были дети, они сейчас укладывали бы их спать. Рей рассказал бы им сказку на ночь. «На ферме, на вершине высокой-высокой горы жила-была девочка. Звали ее Айви Солнечный Лучик Макуэй, хотя в окру́ге все-все звали ее просто Солнышко».
Когда передача уже заканчивалась, зазвонил телефон. Рей потянулся. Его острые локти выпятились под рукавами клетчатой рубашки.
– Если это кто-то с лесопилки…
– Я отвечу, Рей. Не сто́ит тебе никуда ехать в такую погоду.
Черная проливная ночь. Она сняла трубку, но он уже был на ногах, стоял в дверях и прислушивался. Гулкие голоса из телевизора сменились зловещей музыкой, на фоне которой суровый голос произнес: «…я полицейский… во время патрулирования…»
– Да-да, – говорила Мернель нервным голосом, каким всегда говорила с незнакомыми официальными лицами. Кто-то диктовал ей адрес. Она слушала, шаря рукой в поисках карандаша и бумаги. Он встал рядом, наблюдая, как она записывает номер и дорогу до какого-то города, находящегося в горах, милях в ста езды. – Ей семьдесят два года, она была полной, но теперь похудела, рост, кажется, пять футов пять дюймов, я не уверена. Она ниже меня. В очках. – Она помолчала, слушая, что говорил молодой голос. – Я раза два пыталась дозвониться ей вчера днем, но она не отвечала. В какое время? Ну, точно не помню, но как раз начинался дождь. Может быть, часа в три. Сегодня утром снова позвонила. Ее часто не бывает дома, поэтому я ничего плохого не подумала. Да. Да, я могу привезти ее фотографию, сделанную прошлой весной. Мы с Реем выезжаем немедленно.
Повесив трубку, она удивилась, что у нее не дрожат руки, прижала их к глазам, потом безвольно опустила и втянула воздух сквозь зубы.
– Звонили из полиции Нью-Хэмпшира. Какие-то охотники на оленей нашли мамину машину на бревенчатой дороге. Они думают, что она простояла там день или два – ее засыпало снегом, и вокруг – никаких следов. Ее телефон не отвечает, идут только гудки. Мистер Колерейн, шериф Колерейн, распорядился съездить к ее трейлеру и проверить, ее там нет. Нас они нашли через Отта. – Она набрала знакомый номер, не глядя, пальцы двигались сами, по памяти, и постояла, прислушиваясь к гудкам, представляя, как телефон звонит в пустом трейлере.
– Они говорят, что не знают, как машина вообще могла туда забраться. Она села на камень. Говорят, что там вокруг – только скалы, вырубки и болото, бульдозеру будет трудно туда проехать.
– Она пострадала?
– Они не знают, Рей. В машине никого нет. На сиденье осталась ее сумочка. В ней – деньги. Тринадцать долларов. Им нужно описание внешности, чтобы обзвонить мотели и больницы. Говорят, что там жуткий снегопад. Рей, какого черта она делала на лесовозном тракте в Нью-Хэмпшире, за Риддл-Гэпом? Наверное, какой-нибудь грабитель или кто-то еще хуже мог ворваться к ней, похитить и украсть машину.
– Оденься потеплее. Поездка через чертовы нью-хэмпширские горы будет очень трудной.
От восточного берега реки Коннектикут земля круто уходила вниз. Мернель сидела на краешке кресла, упершись руками в приборный щиток. В свете фар блестела черная дорога, на лобовом стекле метались «дворники».
– В последние месяцы она была странной, Рей. Помнишь, в августе вернулась домой, волоча прицепившийся к заднему бамперу чей-то почтовый ящик? Ведь он должен был страшно грохотать по дороге, а она сказала, что ничего не слышала. А потом, когда снесло мост, она пыталась переехать ручей вброд, и машина застряла в яме. В этой проклятой машине она была ходячей катастрофой. Она слишком стара, чтобы водить машину, Рей. И я собираюсь сказать ей об этом прямо, без обиняков.
