– Наше везение давным-давно исчерпано, Рей. С тех пор как в одночасье сбежал Лоял, пустая кровь бежит по нашим жилам. Черт его побери! Присылает свои проклятые открытки примерно раз в год, но никогда не сообщает, куда ему отвечать. Ты понимаешь, ведь он даже не знает, что папы больше нет! Не знает о сгоревшем коровнике, о том, что́ случилось с папой, что мама переселилась в трейлер, что мы с тобой поженились почти десять лет назад или что Даб разбогател в Майами. Не знает, что мама пропала. Только и знает что посылать свои дурацкие открытки с медведем. Сколько еще этих медведей нам предстоит увидеть? Почему он думает, что я хочу что-либо знать о нем? Плевать мне на его идиотские открытки. Что мне теперь делать? Разослать объявление во все газеты страны: «Всем, кого это касается: Джуэл Блад пропала во время снежной бури на Риддл-Маунтин в Нью-Хэмпшире. Не соблаговолит ли ее старший сын, от которого вот уже двадцать лет ни слуху ни духу, позвонить домой?» Это я должна сделать? Хорошо еще, что я знаю, как связаться с Дабом. Его адрес у меня есть. И мне не нужно ждать от него открытки.
Теперь все по-своему встало на свои места; существовали особые дороги и тропы, пересекавшие всю страну, по которым он мог передвигаться, но еще больше дорог было для него заказано. Закрыто навсегда. К настоящему времени он приучил себя обходиться малым и не желать многого. Шаткие подмостки его жизни зиждились на забвении. Непритязательный в еде, тощий, одинокий, беспокойный. Волосы почти сплошь поседели. Черт, почти шестьдесят!
Его «гостиными» были ковбойские бары, их у него насчитывалось не меньше тысячи от Аризоны до Монтаны: «Две серебряные пули», «Красная шпора», «Загон Кэла», «Маленький спорщик», кафе «Пятнистая лошадь», «Кормушка для лосей», «Приют конокрада», «Белый пони и его друзья», «Солнечный танцор», «Тусовка Бронко Билли», «Желтый вол», «Последнее пристанище», гостиница «Полынь». Он быстро находил в каждом свой уголок – обособленный столик возле распашной двери, ведущей на кухню, кабинку с треснувшей задней стенкой, табурет у стойки, который не вращался, поскольку резьба на нем сорвана.
Все эти места были одинаковыми и в то же время разными, с запахами отвратительного кофе, жареного мяса, пива, сигаретного дыма, вонючих тел, пролитого виски, мускуса, шоколадных батончиков, навоза, неисправной сантехники, свежеиспеченного хлеба. Во всех – одинаково затхлый свет, будь он тусклым или ярким, неоновым или – как в уединенном, всего на два столика «Моржовом клубе» на перевале Оунс – желтым светом керосиновой лампы. Тамошние звуки сделались для него домашними: музыкальный автомат, щелчки киев, хлопанье дверцы холодильника, скрежет ножек стула, разговоры, звяканье подбрасываемой монеты, скрип барных табуретов, шипенье нацеживаемого пива, лязг разболтавшихся дверных петель. А вокруг, словно лица родственников – мужские лица, худые, преждевременно постаревшие. Несколько девушек, рябых, с волосами телесного цвета, но в основном – мужчины с плоскими туловищами, отовсюду стекающиеся сюда на свои сборища, как лесные олени к солончакам. Некоторые совсем запаршивели. Следовало смотреть, кто садится рядом, иначе можно было подхватить «порточных крыс», или «шовных белок»[103].
Из двухостной толстопузой затянутой брезентом передвижной платформы баскских пастухов он соорудил фургон, который мог таскать на прицепе своего пикапа. Внутри – встроенная кровать, дощатый стол, который, когда не был нужен, складывался и прислонялся к стенке, удобная маленькая плитка. Сидел он на скамейке-ящике, набитом всякими пожитками.
Он любил, проснувшись утром, открыть заднюю дверь и посмотреть на дорогу, по которой проехал. Бэд-Рут-роуд. Вупап-Крик-роуд. Крэкер-Бокс-роуд[104]. В сельской местности фургон можно было завести куда угодно, отцепить и поставить на прикол. И где бы он ни стоял, остальная часть транспортного средства могла разъезжать как угодно далеко. Там, на большом расстоянии, он скитался один месяцами, обретя иммунитет против ощущения себя белой вороной, какое было свойственно сумасшедшим баскам, – их он иногда встречал, ковыляющих по улицам, сбрендивших от своей изоляции.
Он жил в ритме медленного движения. Весной, вернувшись с пушного аукциона, присматривал себе место. На всех ранчо имелись пасеки, к утренней выпечке подавали мед. По ночам приходили скунсы, тихонько царапались в ульи, пока из них не выползали сонные пчелы, которых они и поедали.
