Под большевистским террором полностью

Бедные маленькие сёстры из Красного Креста стоящие одиноко посреди мёртвых юнкеров и отстреливающиеся из револьверов до самой смерти. Как тут не повториться: «c’est magnifique mais ce n’est pas la guerre» – «это великолепно, но это не война».

Печальные истории я слышала о молодых офицерах, которые в отсутствие большевицких начальников, уставали ждать смерти и выслушивать глумление красногвардейцев, сами отдавали приказ на собственный расстрел, падая наземь с коротким вздохом облегчения.

Дети видели, как убивали их родителей. Жёны напрасно молили за жизни своих мужей.

День за днём совершались убийства. Народ полностью очерствел. Маленькие беспризорники лишь смеялись, когда слышали на улице звук выстрела. Завернув как-то за угол, мы наткнулись на ватагу пацанов, приветствующих нас весёлым смехом: «О-о, барышни! Они отрезали голову кадету. Вон она валяется на земле. Мы пытаемся попасть снежком ей прямо в нос».

В эти дни, мы старались не выходить из дома без крайней необходимости.

Несколько записей из моего дневника дают представление о происходящем день за днём.

«27 февраля. Сегодня была А. Она рассказывала, что рано утром проходила мимо Палас Отеля. У его порога огромная лужа крови. Я никуда не выходила. Наблюдала из окна. Улицы заполнены «товарищами» в поношенных овчинных шубах и кубанках. Все вооружены. У некоторых винтовка не только за спиной, но ещё и в руках. Револьвер есть у каждого, которым они небрежно размахивают будто флажком. Подходят к дверям домов и стучат в них прикладами до тех пор, пока им не откроют. Затем врываются в дома в охоте на юнкеров и «реквизиций» (как они говорят в пользу государства) всего, что им приглянётся.

6 марта. У Б. конфисковали их мельницы и прочее имущество без остатка. Им, видимо, пришлось исчезнуть. У них в доме теперь живут солдаты.

7 марта. Снова приходил М. Он пытается спасти девушку, которая служила медсестрой в госпитале, а нынче сидит в тюрьме. Я бы хотела, чтобы он не появлялся на улицах. Но он ходит по ним так, будто происходящее вокруг его совсем не касается. Хотя если его узнают, то тут же расстреляют. В один из дней он пошёл на станцию (что полное безумие с его стороны), говорит, там была просто совершенная бойня. Какие-то офицеры пытались сесть на поезд, переодевшись мастеровыми. Но отряд красногвардейцев устроил проверку рук всем пассажирам поезда и всех, у кого были изящные пальцы, тут же пристрелили. Ведь у юношей, работающих на фабрике должны быть огрубевшие руки…».

Кровавая расправа

Подобных записей в моём дневнике приходится едва ли не на каждый день. Читаю их и поражаюсь, как можно было вынести такую жизнь.

Всё это время о Сабаровых не было ни слуху. На базаре болтали, что его объявили в розыск живым или мёртвым. Думаю, если он и прятался вместе с семьёй, то лишь первое время, а нынче им лучше скрываться по отдельности друг от друга.

Телефоны уже работали, и я набрала Фройлен, разговаривая с ней экивоками, не называя имён.

Она умоляла меня не появляться рядом с домом, который сторожат по периметру солдаты, не разрешающие ей уходить дальше сада. Фройлен пережила не лучшие времена.

Взрывом снаряда продырявило в нескольких местах крышу, выбило мансардное окно и частично разрушило столовую, не говоря уже о заполонившей весь дом пыли. Трижды приходили с обыском, каждый раз переворачивая всё вверх дном. После чего Фройлен осталась без украшений.

Те, что явились первыми, были вдребезги пьяны и лезли к ней, безмолвно трясущейся от страха, с поцелуями и заигрываниями. Правда, всё закончилось без особых последствий.