Первой моей мыслью по утру, когда просыпался, было опасение, как бы не опоздать на работу. За опоздание высчитывали однодневный заработок. Штрафовали по малейшему поводу. За то, что не так ответил штейгеру, за появление на улицах поселка, где жила администрация рудника, за поломанный инструмент, и за пререкания с мастером, и за неявку на поверку. Поверку проводил вечером перед отбоем Луис Эльварос. И горе было тому, кого не оказывалось на месте в этот момент, Надсмотрщик опасался побега, а он отвечал перед своими хозяевами за людей, отданных под его начало.
Рано утром, когда рассвет только занимался в долине, в селении уже все просыпались. Желтым пламенем горели огоньки в хижинах, слышались визгливые крики женщин, собиравших мужей на работу, копошились оборванные грязные ребятишки. Погонщики выводили своих бессловесных осликов и мулов к тележкам, чтобы весь день возить руду по узкоколейке. Одевшись и накинув на плечи клеенчатую куртку с капюшоном, единственную спецодежду, выданную бесплатно, горняки по три-четыре человека выходили из барака. Все вокруг выглядело скудно, серо, по-нищенски. Казалось, сам воздух долины веял безнадежностью, и только редкие зеленые кустики на склонах бурых скал напоминали о том, что есть места более веселые и приветливые.
Невыспавшийся Луис хмуро ожидал своих подопечных у входа в шахту, отмечая прибывших в своей книжечке. Мы залезали в железную клеть по десять человек и стремительно спускались на дно каменного колодца. Отсюда штреки, едва освещенные тусклыми лампочками, расходились в разные стороны. Со стен, отливающих свинцовым блеском, капала вода на вечно мокрые рельсы узкоколейки, на которых стояли пустые тележки. Со своим напарником, молчаливым неуклюжим шведом Кнутссоном, мы добирались до места работы и, чуть передохнув, прислушиваясь к едва слышным голосам из соседних забоев, брались за отбойные молотки. Иногда попадалась мягкая порода, и тогда молоток легко вгрызался в пласт. А порой руда походила на кремень, и очень трудно было откалывать тяжелые куски и еще тяжелее наваливать в тележку. Часа через два мы отдыхали несколько минут, пили теплую подсоленную воду и вновь принимались за работу. Через часа три по забоям раздавался резкий пронзительный звонок на обед. В неверном свете тоннеля появлялся старик мулат и, не произнося ни слова, ставил перед нами алюминиевые котелки с горячей похлебкой из бобов и кружки с кофе. Развернув свертки с хлебом, мы со шведом вяло поедали невкусную похлебку, а потом лежали на тележках, стараясь дать отдых набухшим рукам. Говорить было не о чем, и только иногда, после воскресенья, Кнутссон ронял несколько слов о том, как провел он вечер в баре доньи Виченцы. Пожилая толстая испанка, бог весть как попавшая в эту богом проклятую долину, содержала бар с крепкими напитками и девушками. У нее можно было под запись выпить и поспать с женщиной в грязной глинобитной конуре. Такие конуры, напоминавшие курятник, окружали зал бара.
По сигналу мы принимались вновь за дело. Наполнив вагонетки, впрягались в них и тащили к выходу из забоя, где сдавали руду погонщикам, зорко следя, чтобы они правильно отметили на своей фанерке количество сданной руды.
Оставалось еще немного времени для осмотра, заточки инструмента. Наконец раздавался желанный звонок, возвещавший окончание смены. Такими же группками, как утром, хмурые и усталые, поднимались мы наверх. Уже обычно смеркалось, в коттеджах администрации горел яркий свет, а в бараках чуть светились окна, и над всей долиной раздавался унылый колокольный звон. Мастер из немцев записывал в книге количество выработанной руды. Это неважно, что он не умел говорить ни по-английски, ни по-испански и не знал наших имен. Ему достаточно было взглянуть на номер, и он ставил в своей книге против номера рабочего количество выработки. Алюминиевый жетон был главным документом. Предъявив его в лавочке продавцу, можно было купить табак или рубашку, сахар или хлеб. Лавочник отпускал товар и записывал номер покупателя, отмечая соответствующую сумму отпущенного. С номерком можно было зайти в харчевню пообедать, в церковь — купить свечку у привратника и к донье Виченце — распить бутылочку водки. Наш цербер Луис окликал нас по номерам, и мастер записывал только номер провинившегося рабочего, чтобы наложить штраф. Мы были ниже лошадей и мулов, потому что те имели хотя бы клички. Оказавшись в западне, мы превратились просто в цифры.
Через две недели Луис Эльварос появился в бараке с двумя клерками из конторы. Он казался приветливым и даже благодушным.
— Эй, ребята! Сегодня веселый день. Получайте аванс! — заорал он с порога. — Буду выкликивать номера, каждый извольте подойти к столу и получить двести монет.
Мой сосед лениво поднялся с койки и подошел к столу. Один клерк в чистеньком костюме защелкал на счетах, посматривая в конторскую книгу. Другой что-то подсчитал в ведомости, сделав пометку красным карандашом против номера шведа.
