Северуса будто окатили кипятком. Дамблдор твердил об этом… не каждый день, но достаточно часто, чтобы можно было забыть, однако никого больше не посвящал в эту тайну. Даже верной и преданной Минерве ничего не сказал! Чем же его таким прижали, что директор заговорил, да ещё и перед кем? Перед Люциусом, которого ни на секунду не переставал считать вернейшим сторонником лорда. Альбус сдался? Больше нет никакой возможности предупредить возвращение лорда, остановить его? Мерлин, да, конечно же нет, потому что Гарри Поттер, скорее всего, мёртв, а по тому треклятому пророчеству только он способен был победить милорда! Всё зря… всё было зря… Мальчик погиб, теперь уже точно нет никакого шанса на другой исход, раз уж сам Альбус, до последнего хранивший свою тайну, в конце концов рассказал правду. Этот его жест означал слишком многое. Как минимум то, что Альбус признал — он не способен сделать что-то больше, что нет больше никакой надежды на Поттера… Гарри.
Усилием воли он заставил себя выдержать прямой, изучающий взгляд Люциуса, хотя хотелось закрыть лицо рукой, сгорбиться, сжаться и жалко взвыть. Прошло десять лет, а ничего не изменилось. Когда Северус только пришёл преподавать в Хогвартс, ещё не придя в себя после гибели Лили, многие слизеринцы — из тех семей, что служили лорду, — видя угрюмого и явно мучающегося декана, приносили ему свои соболезнования. Они-то думали, он скорбел по лорду! Он хотел открыть им правду, рассмеяться в лицо и сказать, что он, Пожиратель смерти, оплакивал свою единственную подругу, маглорождённую, последнюю жертву повелителя. Хотел! Но не имел права, потому что это нарушило бы планы Дамблдора. И вот спустя десятилетие, когда Северус был ранен в самое сердце смертью единственной кровиночки Лили, его чуть ли не под прицелом держал Люциус, обрадованный вестью о возможном возвращении своего патрона.
Пригубив в очередной раз коньяк, Люциус продолжил немного насмешливо:
— Да, Веритасерум творит чудеса, друг мой, тебе ли не знать? Кстати, насчёт твоего знания — Дамблдор утверждает, что о Квиррелле его предупредил ты, Северус. У тебя на него реагировала метка — темнела и пульсировала. Мы оба знаем, что это означает. Наш знак реагирует только на нашего господина, а не на кого-то из нас. Почему же ты никому из своих настоящих друзей больше не сказал об этом? Совсем продался старику и больше не ожидаешь возвращения нашего лорда?
— Будь осторожнее в выражениях, Люциус. Это школа, тут повсюду уши.
Тот отмахнулся и, отставив бокал на столик, легко поднялся на ноги. Прихватив трость, принялся расхаживать по гостиной почти как Скримджер по заброшенному кабинету магического домоводства совсем недавно. Но было между ними всё-таки одно заметное отличие. Скримджер метался, как загнанный в клетку дикий зверь, предчувствующий своё поражение. Люциус же ходил, гордо расправив плечи и смакуя скорую победу.
— Все те, кто мог бы нас подслушать, сейчас усиленно патрулируют Запретный лес. Не увиливай от ответа, Северус, меня ты не проведёшь. Ты не ответил ни на один мой вопрос, так что же почему ты не передал никому из наших, что чувствуешь нашего лорда? Почему предал его, сообщив Дамблдору? — яростно вопросил он, остановившись перед креслом Северуса и демонстративно вертя в руках свою трость. С этой позиции ею было так легко ударить… — Вновь взыграли чувства к этой твоей грязнокровке? Уж не привязался ли ты к её сыну, Северус? Может быть, — он понизил голос до опасного вкрадчивого шёпота, — ты даже жалеешь, что мальчишка Поттер погиб?
— Лучше подумай заранее, прежде чем говорить мне такие слова, — холодно парировал Северус, поднимаясь. Он был выше Люциуса, пусть и ненамного, и пусть ещё немного пошатывался от слабости, пусть отголоски боли (физической или душевной — он не мог разобрать) прорывались то и дело сквозь действие обезболивающего зелья, Северус не мог позволить, чтобы этот высокомерный и помешанный на своём статусе ублюдок топтался на памяти Лили и её сына!
— Ты в самом деле думаешь, что я, Люциус Малфой, способен на спонтанные поступки? Тогда ты меня совсем не знаешь, Северус.
