Уже темнело. По улицам шагали одинокие пешеходы: одни не спеша, погрузившись в свои мысли, другие деловито торопились куда-то. Медленно прогуливались молодые пары. У всех были свои заботы, свои дела. Жизнь шла своим чередом, независимо от того, что случилось с ним, Лариненом.
Шагая по тротуару, Вейкко снова, но уже более спокойно переживал события прошедшего дня. На бюро о нем говорили как о последнем негодяе. А какое право они имели так говорить? Конечно, на работе у него не все было гладко. Были недостатки, ошибки. Но почему никто не подумал о том, что все, что он делал, он делал с хорошей целью, для общего блага?
Немного успокоившись, он продумывал теперь то, что ему следовало сказать сегодня на бюро. Да, ему надо было начать примерно так:
— Факты и даже маленькие фактики, приведенные Лесоевым, частично извращены…
Теперь Вейкко казалось, что он без труда смог бы опровергнуть все доводы Лесоева и доказать свою правоту. Кто же знал, что так случится? Но, с другой стороны, в словах Лесоева была и доля правды. Ведь пришел же он действительно к красному уголку в нетрезвом виде? Да, пришел. Но разве он всегда такой? Не мог ведь он на бюро расхвастаться: смотрите, какой я хороший!
Начав этот запоздалый спор с членами бюро, да еще так убедительно, Вейкко вскоре заколебался. Получалось как-то странно: он сам себе адвокат, да и никогда раньше ему не приходилось оправдываться ни перед судом, ни перед партией.
Ларинен не заметил, как оказался возле домика Нины Степановны. Она не раз приглашала его посидеть и поговорить. Вейкко толкнул калитку, поднялся на крыльцо и поступал. Открыла Нина. Увидев Ларинена, она попятилась и испуганно вскрикнула:
— Это вы?! Что вам здесь надо? Уходите!
— Нина Степановна, что с вами?
— Уходите отсюда! Убирайтесь немедленно! Вы слышите?! Или я закричу!..
Она захлопнула дверь. Звякнула железная задвижка.
Ларинен вышел на улицу. Он был так ошеломлен, что даже не обиделся на Нину. Машинально бредя вперед, не заметил, как оказался на лестнице общежития молодых строителей. В комнате горел свет, и оттуда доносились звуки гармони. Когда Вейкко вошел в комнату, гармонь смолкла, и все головы повернулись к нему. Во взглядах удивленных ребят он прочитал немой вопрос. И вдруг, как по команде, все засуетились и стали искать для гостя место, хотя у стола были свободные стулья. Ларинен собрался было с обычным беззаботным видом спросить, как поживает молодежь, но ему не захотелось притворяться перед этими славными ребятами. По всему было видно, здесь уже знали о случившемся. Ребята уселись вокруг него, но никто не решался заговорить первым. По их лицам он увидел, что им очень хочется сказать ему что-то хорошее, утешающее. Но как ни молоды были эти парни, они уже знали, что никакие слова утешения тут не помогут.
— Вейкко Яковлевич, давайте с нами чай пить! — предложил Володя.
И хотя Ларинен отрицательно покачал головой, ребята начали шумно накрывать на стол.
— Может быть, принести для гостя и еще что-нибудь? Да вы, наверное, откажетесь, — проговорил кто-то.
— Нет, нет! — Володя запротестовал так решительно, словно это «что-нибудь» предлагали ему.
Чай пили молча. Наконец Володя не удержался и заговорил.
— Вейкко Яковлевич, вы не расстраивайтесь, все обойдется. Мы только что говорили об этом. Правда, мы толком не знаем, в чем дело, но уверены, что это недоразумение. Мы уже тут собрались написать куда-нибудь коллективно, да вот не знаем сути дела…
— Нет, нет, ни в коем случае!..
Вейкко до глубины души тронуло это искреннее участие. Благодарно глядя на них, он сказал:
— Не беспокойтесь за меня, ребята! Немцы били по мне из шестиствольного миномета, и то ничего, жив остался. А тут как-никак свои, со своими уж поладим.
— А если нам все-таки написать?
— Ни в коем случае, — настойчиво повторил Ларинен.
Обратно он шел уже не в таком мрачном настроении. Теперь он был уверен, что все уладится и будет хорошо.
Дома его ожидал Ниеминен. Бригадир внимательно посмотрел на Вейкко и проговорил:
— Пришел поглядеть, как ты себя чувствуешь. Вижу, что неплохо, здоров и бодр… — Он кивнул на шкаф, где стояла еще не начатая бутылка водки. — За это не берись. Горькую пьют только на крестинах, на свадьбе, по большим праздникам да иногда просто так. Просто так ты теперь не можешь выпить, ни крестин, ни свадьбы у тебя нет, а праздник твой впереди, когда все утрясется. Тогда и я приду, помогу тебе распить бутылочку, коли позовешь. Ну, вот у меня и все. А теперь спокойной ночи и не горюй!
Когда Ниеминен ушел и мать легла спать, Ларинен сел писать апелляцию в вышестоящие партийные органы. Он долго сидел, обдумывая текст, и вдруг у него невольно вырвался тихий вздох: «Эх, Ирина, Ирина!..»
Ларинен писал свое заявление несколько дней. Писал и рвал. Ему обычно неплохо удавались газетные статьи и очерки, но когда дело коснулось его собственной судьбы, ему трудно было написать простое заявление. Его считали хорошим оратором, но он не умел говорить в свою защиту.
