За окном темно. Желтый свет торшера дрожит. На экране мутные пятна бегают, открывают рот, трясут головой. Дверь открывается. Слышу шум. Голоса. Клары и незнакомый. Входят в комнату.
Высокий. Кажется великаном. Наклоняется ко мне, смотрит. Мне неприятно. Но махнуть Ему не решаюсь. Он берется большими руками за мои плечи и трясет. Он тянет. Хочет поднять? Я не сопротивляюсь. Интересно. Он отступает. Дышит. Вытирает воду с лица. Снова хватает меня и тянет. Больно. Мы падаем. Я лежу на Нем. Его глаза круглые и большие. Он выкарабкивается из-под меня и отползает в сторону, к Кларе. Клара зажала рот рукой. Лицо мокрое. Я не двигаюсь.
– Он прирос к креслу, – говорит Он.
– Я так и думала, – говорит Клара. – Когда начала его раздевать, рубашка не расстегивается… Давай поставим его на место. Что ж он так лежать будет?
– Я снизу толкну, а ты тяни сверху, – говорит Он.
Они вдвоем снова меня толкают. Поставили. Неудобно. Мне не видно торшер, экран и окно.
– М-м-м, – говорю я.
– Да, Сенечка, сейчас. – Клара двигает меня маленькими толчками.
Мне снова удобно. Клара и Он уходят. Я слышу голоса. О чем-то говорят. На экране пестрые пятна. Я с интересом наблюдаю. Торшер беспокоит.
Снова входят Он и Клара. У нее мокрое лицо. У Него дрожит подбородок. В руках у Клары какой-то сверток.
– Я так не могу, – говорит она. – Это же мой муж.
– А я кто?
– Ты моя любовь, – говорит она, и из глаз снова вода. – Но с ним у нас дочь, внук.
– Он уже не здесь, Клара, – говорит Он и обнимает ее.
Торшер погас. Мне страшно. Хочу что-то сказать, но не могу. Клара и Он обнимаются. Ее плечи трясутся. Он смотрит на меня. Отстраняет Клару.
– Давай, – говорит Он ей и берет что-то в руки.
Маленькое и черное Он направляет в мою сторону. Я зажмуриваюсь. Экран погас. Больше там никто не двигается. Мне страшно. Я смотрю на Клару. Она подходит ко мне. Ее лицо мокрое и спокойное. Она разворачивает сверток. Плед. Его вязала моя мама, когда я еще жил в деревне. У нас были овцы. Отец их стриг, а мама пряла. Я любил смотреть, как пышное серое облако в маминых руках превращалось в тонкую крепкую нить. Потом ловкими движениями четырех спиц из этой нитки выходили причудливые узоры. Этот плед она связала, когда я привез Клару. Она не успела нам его подарить. Когда у Клары болела поясница, плед вытягивал боль. Когда у меня ныли ноги после работы, я укрывал их пледом, и боль отступала. Когда маленькая Света болела, мы укутывали ее пледом, и она скорее выздоравливала.
Клара стоит с пледом в руках. Маминым пледом. Он стоит рядом. Обнимает ее за плечи. Глаза Клары сухие и добрые. Он тоже совсем не страшный. Клара накрывает меня. Они уходят. Становится темно. И спокойно. Мне приятно.
Раз, два, три, четыре… Я считала шпалы под ногами. На откосах кое-где виднелись остатки жухлого снега, сучья голых деревьев походили на лапки гигантских засушенных пауков, в покосившихся домишках вдоль железной дороги уже редко где горели огни, люди спали. Стояла унылая тишина, лишь чей-то пес жалобно выл, все еще боясь прогромыхавших несколько часов назад салютов.
Я злилась на маму – она не позволила мне остаться у Сидоровых – и ненавидела эту дорогу, особенно ночью. Страшные истории про неожиданный поезд, отрезавший ногу какому-то мужику, так и всплывали перед глазами. Мама же спокойно шагала по шпалам мимо скрюченных домов и заброшенных уличных туалетов, куда подростки скидывали мертвых бродячих собак. Оставалось лишь догадываться, умерли собаки своей смертью или утонули в зловонной жиже.
Я любила бывать у Сидоровых. Их дом казался ярким праздником, словно грузовичок из новогодней рекламы кока-колы посреди густого мрака. Сидоровы все праздники отмечали с размахом, будь то день рождения или Новый год. Звали соседей и друзей. Их трехэтажный дом на два подъезда казался настоящим островком безмятежности. Соседи друг друга знали, ладили, можно было когда угодно и сколько угодно бывать друг у друга в гостях.
Ничем в жизни я так не дорожила, как этими мгновениями у Сидоровых. Дядя Леша был моим крестным, а тетю Наташу я просто обожала. Их дочь Ленка родилась на год раньше, поэтому я подчинялась ей безоговорочно во всем. Я восхищалась и завидовала ее игрушкам, которые крестный привозил из командировок. Однажды я проплакала весь день, когда у Ленки появился тамагочи, представляя, каким бы он вырос большим и никогда, никогда не умер. Я мечтала о такой семье. Полной, жизнерадостной, счастливой.
Мы возвращались домой после безудержного веселья с кучей друзей, танцами, конфетами, подарками и салютами по холодной и неприветливой железной дороге. Вдали показались огни железнодорожного вокзала. За ним ждала остановка и четырехчасовой шахтерский автобус, везущий на смену грустных шахтеров, которым придется работать в первый день нового года. В этом автобусе всегда был спертый воздух, как будто шахтеры уже уставшими ехали на работу.
