В моих венах происходит мгновенный ядовитый всплеск, подавив который, я интересуюсь:
— Почему ты не подумал о том, что, если бы я хотела поставить его в известность, так бы и сделала? Что, мужская дружба превыше всего?!
— Карина, послушай, — просит Мухтаров. — Это для твоего же блага. Этот говнюк для тебя херовая компания.
— Мое благо не твое дело!
Я злюсь, Адам же остается взвешенным и спокойным, словно и тогда, и сейчас полностью отдает отчет своим действиям. Это злит особенно.
— Дело не… в мужской дружбе… — заверяет он.
— А в чем тогда дело?!
— Вадим должен знать, что вокруг тебя вьется Денис Алиев. Это ненормально. И он должен быть в курсе. Вот в чем дело, — чеканит Мухтаров.
Такая характеристика наших с Денисом отношений вдруг задевает за живое. Ненормально? Мне хочется усмехнуться с горечью. Может, это и ненормально, но все уже и так перевернулось с ног на голову!
— Я сама решу, что в моей жизни нормально, а что нет…
— Послушай, — обрывает он меня. — Они с Балашовым давно знакомы. Еще со студенчества. Балашов встречался с младшей сестрой Алиева…
— У него нет сестры.
— Девушка погибла, — сообщает Адам. — Они с Балашовым попали в аварию, Вадим был за рулем.
Проглотив эту информацию, я свожу брови. Бегаю взглядом по лицу Мухтарова, произнося:
— Я никогда об этом не слышала…
— Это было давно. Был большой резонанс, но Вадима оправдали, — информирует он. — И это с учетом того, что у Алиевых семья при погонах. Его отец и дядя — оба полканы МВД. У Балашова ни наркоты, ни бухла в крови не нашли. Несчастный случай. Я не знаю подробностей, Мамед учился с ними, — называет он имя своего старшего брата. — Они вечно были на ножах. Балашов и Алиев. После той аварии у них была драка, и Алиева вышибли из университета. Он тогда ушел в армию, после нее восстановился, а Вадим перевелся…
Я знала, что Балашов учился в другом городе. По крайней мере, это мне известно…
В душу закрадывается тревога.
Короткими вспышками она распространяется по телу и оседает где-то в животе. Таким острым это чувство не было даже три дня назад, когда Балашов выпустил на меня своих чертей.
Я смотрю на Адама молча, пытаясь уложить в голове информацию, но она втискивается туда с трудом. Разрозненными кусками с неправильными гранями, отчего пазлы никак не хотят собираться в единую картинку.
— Как ее звали? — спрашиваю тихо.
В его глазах все такое же затишье, но менее пристальными от этого они не стали.
— Кого?
— Девушку…
— Я… не знаю, — отвечает Адам.
Подхватив с дивана свою сумку, я направляюсь к двери. Уже взявшись за ручку, разворачиваюсь и смотрю на своего будущего зятя через плечо.
Он наблюдает за мной неподвижно, стоя посреди комнаты.
— Я прошу тебя держаться от меня подальше, — говорю ему то, зачем пришла. — И всего тебе хорошего.
— Карина…
Я выхожу за дверь, тихо прикрыв ее за собой.
Когда я начинаю снова себя осознавать, нахожусь на маленькой парковке у кромки городского парка. На той самой, где еще каких-то несколько дней назад Денис Алиев так бескомпромиссно выбил из моей головы все здравые мысли до единой.
Впереди между деревьев, как и в тот день, снуют люди. Мои пальцы сжимают и разжимают руль. Тревога, заполонившая душу, превратилась в безжалостную руку, которая сжимает сердце.
Необходимость избавиться от этих тисков заставляет встряхнуться.
Я тянусь к лежащей на пассажирском сиденье сумке и начинаю выворачивать карманы. Быстро потеряв терпение, вытряхиваю все содержащееся в ней барахло на сидушку. Выхватываю из этой кучи связку ключей, которую сжимаю в кулаке всю дорогу до нашего с Балашовым дома.
Эта дорога до мелочей знакома. До тошноты. Но, когда открываю ворота и заезжаю во двор, меня не выворачивает наизнанку от эмоций. Прошедшие недели все же пошли мне на пользу. Я дышу почти ровно, когда смотрю на свой дом.
Почти!
Машины Балашова в гараже нет.
Я захожу через гараж, как делала миллион раз, чтобы сразу попасть на кухню. День серый и мрачный, из-за этого в доме сгустился полумрак, хотя еще и трех часов дня нет.
Этот полумрак меня устраивает.
Остановившись посреди кухни, я осматриваюсь.
Не знаю, чем Вадим питается, но кухней он явно давно не пользовался. Не это трогает меня, а то, что в воздухе больше нет привычных запахов — еды, нашего с Сабиной присутствия, от которого всегда было много следов.
На диване в гостиной — подушка и плед, на журнальном столе — ноутбук и кружка с остывшим кофе.
Обойдя стол, я сажусь в кресло в углу и дрожащими пальцами расстегиваю пальто. Оставаясь в нем, я чувствую себя гостьей, и это тоже меня устраивает.
Я набираю Балашову сообщение, после чего откидываю голову на спинку кресла и смотрю в потолок. На него наползают тени по мере того, как электронные часы на стене отсчитывают минуты. В общей сложности мое ожидание перевалило за час, но, словно по волшебству, эти минуты были совсем не резиновыми. Как раз наоборот, они пролетели так же быстро, как носятся в моей голове мысли.
