Въехавшая во двор машина нарушает гробовую тишину, в которой я вязла все это время. Я не двигаюсь — ни когда на улице хлопает дверь машины, ни когда за парадной дверью раздаются шаги и в замке поворачивается ключ.
Вадим заходит в дом и просит голосового помощника включить свет. Он вспыхивает над коридором и кухней.
Бросив быстрый взгляд на гостиную, Балашов освобождает карманы, выкладывая на комод у входа телефон и прочие мелочи. Я наблюдаю за ним, впившись пальцами в подлокотники кресла. На нем джинсы и заправленная в них рубашка, на запястье — часы, мой подарок.
Он хмурый, резкий и явно в дерьмовом настроении. Радоваться последнему у меня вдруг нет сил. Та рука, которая создала в груди тиски, не позволяет.
— Почему сидишь в темноте? — задает он приглушенный вопрос.
— Думаю.
— О чем?
Вадим упирается руками в комод, глядя на гостиную, где я сижу, скрытая полумраком.
Чтобы ответить на его вопрос, мне нужна минута. Воспользовавшись ей, я сглатываю слюну и делаю короткий вдох.
— Как ее звали? — спрашиваю сипло.
— Кого?
— Я могла бы и сама узнать, но лучше спрошу у тебя.
— О ком ты говоришь?
— О девушке, которая погибла в аварии…
Тишина, словно купол, натягивается над нами. По тому, каким пристальным стал устремленный на укрывающую меня темноту взгляд, понимаю, что мне не нужно дополнительно объяснять, о какой девушке идет речь.
Я превращаюсь в сжатую пружину. Я такая уже три дня, с тех пор как он наорал на меня в день рождения нашей дочери!
— Это было очень давно…
— Так как ее звали?
Тишина. Гребаная тишина!
Я утираю катящуюся по щеке слезу.
— Ее звали Сабина.
— Господи, — произношу с дрожью в голосе. — Какой же ты засранец…
Он срывается с места и принимается расхаживать по комнате.
Он зол… так чертовски зол…
Но не больше меня самой. Я его ненавижу…
— Это было спонтанное решение. Необдуманное. А потом было уже поздно. Я не собирался этого делать, но в последний момент… передумал…
— Пошел ты… — выдыхаю я гневно.
— Прости. Сейчас это… почти ничего для меня не значит. Как я и сказал, все это было очень давно…
— Очень давно?! — вскакиваю на ноги. — Ты свинья. Ты просто свинья…
— Прости…
— Ты ее любил? — задаю я звенящий вопрос.
Балашов садится на диван и запускает руки в волосы. Я прилипаю к своему месту, замираю статуей, глядя на него через разделяющие нас метры.
Вадим поднимает лицо, смотрит. Он может и не отвечать, все и так ясно!
— Да. Любил.
Это не терзает. Злость сильнее. Бешеная.
— Соболезную твоей утрате, — цежу я, направляясь к коридору, чтобы убраться отсюда раз и навсегда.
Балашов оказывается за моей спиной раньше, чем я успеваю это заметить. Дергает за локоть, разворачивая и толкая к стене. Его глаза лихорадочно блестят, дыхание тяжелое.
— Мы можем начать все сначала, — говорит он с нажимом. — Можем уехать. Мы втроем.
— Нас все время было четверо, — замечаю я с иронией.
— Ты была счастлива. Нет?!
— Это ты так думал! — Я со злостью толкаю его в грудь. — Отойди, Вадим… я хочу уйти…
— Чего бы ты хотела?! — требует он. — Ссор? Ебнутых эмоций? Трахаться с утра до ночи?!
— Я хотела, чтобы меня любили!
— Любовь — болючая зараза, Карина…
— Заткнись… — прошу я его сквозь слезы. — Не смей говорить со мной о любви. Ты засранец! — Толкнув со всей силы, заставляю его отойти на шаг, но он возвращается — на этот раз для того, чтобы обхватить ладонями мое лицо.
— Так достаточно крепко? — спрашивает Вадим, почти задевая мои губы своими.
— Отпусти… Балашов… — шепчу я, пытаясь вдохнуть.
В ответ он сминает мои губы своими…
Это чувствительно и тесно. И его руки на моем лице, и губы на губах.
Возможно, я никогда в жизни не чувствовала его так остро, как сейчас!
Каждой клеткой, каждым рецептором, но только ощущения не выбивают мысли из головы, а наоборот, заставляют их царапаться. Вонзаться в подкорку кусками битого стекла!
Вадим вдыхает носом и сильнее стискивает ладонями мое лицо. Пытается раскрыть языком губы, и эта попытка выбивает меня из оцепенения и транса, в который я провалилась на несколько секунд.
Зажмурив глаза, я луплю его кулаками по груди, а когда его рот становится еще агрессивнее — кусаю.
— М-м-м… — стонет Балашов, отдернув голову и схватившись за подбородок.
Моя рука взмывает вверх, и через секунду тишину нашего дома наполняет звон пощечины.
Когда этот звон смолкает, мы смотрим друг на друга бешено, но только мое бешенство окрашено злостью и стоящими в глазах слезами, а его… он сам не свой.
Взбудораженный, распаленный, агрессивный…
Шумно дыша, мы заполняем этими звуками тишину. Такую же злую и агрессивную, как мы сами.
— Дай пройти… — сиплю я.
— Я не хотел тебя унизить. Оскорбить, — вколачивает Балашов слова. — Никогда в жизни у меня не было такой цели. Мой поступок непростителен, но это… блядь… было важным для меня! Я не жду, что ты поймешь или кто-нибудь поймет. Я хочу, чтобы ты меня услышала. Ты дорога мне. Ты часть моей жизни. Я прошу тебя дать нам еще один шанс.
