– Не понимаю, что именно ты хочешь узнать? – в глазах Славы загорелся огонёк. – Хочешь узнать, почему я вообще смог полюбить драконицу Зину и в дальнейшем жениться на ней?
– И это тоже, – кивнул я. – Но изначально – с чем в принципе связана эта привязанность к драконам? Нет ни одной книги или статьи, где об этом бы писали.
– Правильно. Потому что я никому не рассказывал, – сказал Слава и отложил окурок. – Но раз уж мы с тобой братья по счастью, давай-ка я тебе расскажу.
«О! – воскликнул Сергей Казимирович. – Слушаем, Виталий».
«Уймитесь, Сергей Казимирович, – сказал я строго. – А то из головы выгоню».
Я блефовал, ибо не мог изгнать из своей головы внутримозгового помощника. Пусть Сергей Казимирович и мог в третьем мире-измерении существовать отдельно от меня, он не переставал быть СЕКАЧом, что всегда присутствует в моей голове. С другой стороны, быть может, у меня могло бы хватить сил заключить его в эдакий «пузырь»… Впрочем, не в этот раз.
– Всё по-детски просто. Видишь ли, Виталий, в моём родном Ветрограде, когда я маленький был, продавали шоколадки с вкладышами с рисунками разных мифических существ. Большие были, сантиметров девять на семь, наверное. Мне всякие попадались: и грифоны, и химеры, и лешие, и василиски всякие. Штук сорок я тогда собрал. А знаешь, кто был вершиной моей коллекции? – Слава выдержал паузу. – Змей Горыныч. Он был, кажется, самым редким среди вкладышей. Когда я его увидел, во мне что-то как будто щёлкнуло. Я часами разглядывал красиво нарисованного Змея и удивлялся тому, насколько дракон – чудесное, едва ли не идеальное существо. У него нет ужасной шерсти, а есть прочная чешуя, он отлично вооружён, в его мышцах кроется великая сила, а сам он способен летать; ум его остёр, а мысли – молниеносны. По-детски наивный, но умеющий рисовать, я нарисовал бесчисленное число картинок с различными драконами. Насколько хватило воображения, столько и нарисовал. Их всех объединяло одно – они все были добрыми, пусть некоторые из них и могли выглядеть, как исчадия. А потом, когда в голову ударили гормоны, мне вдруг пришла идея рисовать нечто более… Экзотическое.
Слава посмеялся и взялся за ещё одну сигарету. Намёк я понял без лишних объяснений, не глупый ведь. Кроме того, я даже видел эти работы, претворённые со старанием умелой руки и заботливого разума. Слава, как писали его современники, ревностно оберегал своих драконов, не позволяя порочным разумам творить с ними что вздумается. Подход, кем-то воспринимаемый тогда как жадность, лично мной и сейчас воспринимается однозначно положительно, ибо они, драконы, при всей своей великой крепости и власти, столь хрупки, как образ, и попади они не в те руки…
– В шестнадцать лет я уже настолько сильно полюбил драконов, что не мыслил без них своей жизни, – продолжил он. – Этот образ захватил меня до глубины души, и я стал распространять эту любовь и на других. Предлагал своим товарищам по сходной цене – по четыре эрки – рисунки с манящими, любящими лишь одного тебя драконицами, глядящими на тебя так ласково, как, наверное, даже родная мать на тебя бы не посмотрела. Я много рассказывал им о драконах, доказывал до умопомрачения, что лучше них нет никого… А потом я повзрослел.
Столь неожиданное окончание очередной части длинного монолога меня пусть и не ввело в ступор, как, быть может, ожидал Слава, но заставило вырваться из горла смешок.
– Армия выгнала из меня детство, вытянула из мира выдуманных драконов и историй о них и погрузила в мир реальных войн и конфликтов, – продолжал Слава. – Потихоньку я позабыл о своей любви к ним, постепенно стал простым человеком. Товарищи, когда связывались со мной, пытались уломать меня нарисовать хотя бы парочку картинок, но я отказывался, объясняя это тем, что пора бы уже заниматься реальным делом. А затем, спустя много лет, случился Гросстерн и проклятый Карот-Каир.
