С приготовлением я слишком не торопилась — аппетита не было благодаря пригоршням мятных конфет и жвачки, да и чтобы отварить макарон и сосисок вполне могло хватить полчаса. Прихватив с полки любимый сборник сказок, в своё время отвоеванный старшей сестрицей, я устроилась на табуретке и, подстелив под книгу газету, стала рыться в оглавлении. Выбрав несколько самых любимых сказок, я глазами пробежалась по тексту, вчитываясь моменты, глубоко запавшие в душу ещё с самого детства. Иногда я поднимала голову и прислушивалась к тишине в соседней комнате, лишний раз удостоверяясь, что сестра или спит, или хотя бы дремлет после нелёгкой рабочей смены.
Когда стало совсем сложно разбирать буквы из-за наступающих сумерек, я зажгла свет и тихонько включила старый радиоприемник, всё-таки взявшись за приготовление ужина. В холодильничке нашёлся творог, яйца и начатая пачка сосисок. Вместо макарон я решила пожарить картошки, поэтому уже совсем скоро в чугунных объятиях сковородки зашкворчали кусочки жёлтого овоща с мелкими кубиками сала. Из духовки приятно запахло творожной запеканкой. Кухня наполнилась духом еды и звуками негромкой музыки, передаваемой радиостанцией. Настроение сделало попытку подняться в таких условиях, а мысли о явственном кошмаре начали меня покидать. Ритм мелодии захватил меня, когда я споласкивала использованную посуду. Поначалу, вслушиваясь в слова, я мысленно ухмылялась — пел мужчина, но даже приятный голос не изменил предрассудка нелия — мужчины не должны петь. Если только они не колдуют, как это впервые сделал Маэрор. И вот тут-то я побелевшими пальцами вцепилась в металлическую раковину, ловя каждую строку песни.
—
Я не слышала, как музыка замолкла, а я оказалась за столом. Передо мной стояла тарелка дымящейся картошки с сосисками, а почти сведённые судорогой пальцы сжимали вилку… Напротив с такой же порцией еды сидела Римма, взлохмаченная от недавнего сна, но уже посвежевшая.
— Вилочку за маму? — поинтересовалась она, натыкая ломтики картошки прибором из своей тарелки.
— Мне показалось, что это Маэрор мне всё говорит, — не своим голосом пробормотала я, и увидела, что сестра согласно кивает в ответ.
— Так и подумала. На тебе лица не было, словно из тебя душу вынули, — пояснила Римма, деля сосиску вилкой на кусочки. — Трескай давай, а то мама жаловалась, будто ты святым духом удумала питаться. Эх, угораздило же тебя так полюбить!..
— Почему именно «полюбить»? — по-детски стала отмахиваться я от того, что на самом деле чувствую. Глупая! Римма видела меня насквозь!
— Да потому что ты не «влюбилась». Ты именно «любишь». Это всё равно, что проблема сладкоежки — когда влюбляешься, тебе всё равно что слопать — зефирку или печенье — лишь бы сладко было — «с глазу прочь, из сердца — вон». Те, кто любят, лопают только что-то одно, потому, что жить без этого не могут. И у тебя эту вкусняшку отобрали, — Римма неторопливо прожевала немного еды, пристально меня разглядывая. Проглотив, она тяжело вздохнула. — Эх, мне бы так! Слушай, а этот… он-то хоть любит тебя?
— Любил — однозначно. Так, что не побоялся меня выкрасть. Теперь же ненавидит настолько же сильно, насколько сильно обожал, — я опустила взгляд в стол, чувствуя, как глаза наполняются горячими слезами.
— От любви до ненависти… — вздохнула Римма, пристукнув вилкой о тарелку. — Тебе-то тогда с чего его любить?
— Не могу иначе. Невозможно, как бы ни старалась. Закрываю глаза — вижу его. А забыть… улыбки, смех… Они, словно треснутый старый сосуд, что позволяют жить мне, наполняющей его, как жидкость. Нет его, того, кто может новой улыбкой закрыть трещину или даже сделать новый сосуд, который точно не даст прорехи, — я качала головой, без аппетита разглядывая еду перед глазами, — а без опоры не будет меня…
— О… — удивленно протянула Римма, прекратив есть. — Это какой-то садомазахизм просто.
— Это по-иному называют. «Зов» — вот что это такое… — я подняла голову, попытавшись криво улыбнуться. Приятные воспоминания грели, и ими действительно хотелось поделиться.
— «Вечный Зов…» — сарказм Риммы был скорее детской шалостью, нежели попыткой меня обидеть. — И как это понимать?
