Большой Джим обвел глазами Фрэнка, Картера, Мэла и Джорджию.
- Кто-то имеет с этим проблемы? Говорите.
Вид у них был безрадостный. Большой Джим и ожидал, что эта новость так на них подействует, но они еще дешево откупились. Тибодо, проверяя свои пальцы, сгибал их и разгибал.
- А если оружие незаряженное? - спросил Фрэнк. - Если пистолеты будут при нас, ну знаете, просто для осторожности?
Большой Джим по-учительски поднял палец.
- Фрэнки, я скажу вам то, что говорил мне мой отец: нет такой вещи, как незаряженный пистолет или ружье. У нас добропорядочный город. Наши люди будут вести себя пристойно, я в этом убежден. Если они изменятся, тогда изменимся и мы. Понятно?
- Да, сэр, мистер Ренни, - невесело ответил Фрэнк.
Большому Джиму это и было нужно
Он встал. Но вместо того, чтобы отпустить их, он протянул к ним руки. Он видел их нетерпение и кивнул, так же улыбаясь.
- А теперь. Завтра будет новый большой день, а мы желаем, чтобы ни один из наших дней не прошел без молитвы. Итак, беритесь.
Они взялись за его руки. Большой Джим закрыл глаза и наклонил голову.
- Боже правый…
Это заняло непродолжительное время.
3
За несколько минут до полночи Барби поднялся по ступенькам в свое помещение; плечи у него были налиты усталостью, единственное, чего он сейчас хотел в этом мире, это шесть часов забвения, перед тем как вскочить от звонка будильника и вновь идти в «Розу- Шиповник» готовить завтрак.
Усталость покинула его, как только он включил свет - электричество в доме, благодаря генератору Энди Сендерса, еще было.
Здесь кто-то побывал.
Признак был таким мизерным, что сначала он его не осознал. Он закрыл глаза, потом вновь открыл и позволил им свободно блуждать по комбинированной гостиной/кухоньке, стараясь вобрать ими все. Книжки, которые он собирался оставить, не передвигали на полке; стулья стояли, где и стояли; один под торшером, второй возле единственного в комнате окна с импозантным видом на задний переулок; кофейная чашка и тарелка для тостов в сушилке возле крохотной раковины.
И вдруг до него дошло, как это по обыкновению и бывает, если сильно не давить. Ковер. Который он мысленно называл «не Линси»[260].
Приблизительно футов пять длиной и два в ширину. «Не Линси» имел ритмичный рисунок из синих, красных, белых и коричневых ромбов. Он купил его в Багдаде, но иракский полисмен, которому он доверял, заверил его, что ковер этот курдской работы.
«Очень старый, очень красивый, - говорил тот полисмен. Его звали Абд-Аль-Халик Гассан. Хороший служака. - Похожий на турецкие, но нет-нет-нет, - широкая улыбка, белые зубы; через неделю после того дня на базаре мозг из головы Абд-Аль-Халика Гассана выбила пуля какого-то снайпера. - Но нет, это не турецкие курды, это иракцы!»
Продавец ковров был в желтой майке с надписью НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В МЕНЯ, Я ВСЕГО ЛИШЬ ПИАНИСТ[261]. Латиф его слушал, кивал. Они засмеялись вместе. Тогда торговец подергал рукой, даже удивительно стало, в сугубо американском жесте «дрочить» и они расхохотались еще громче.
- О чем это вы? - спросил Барби.
- Он говорит, пять таких ковер купил себе один американский сенатор Линси Греем. Пять ковер за пятьсот доллар. Пятьсот денежная наличность, для пресса. Больше втайне. Но все ковер сенатора фальшивые. Только этот настоящий. Это я, Латиф Гассан, говорю тебе, Барби. Не Линси Греем ковер.
Латиф поднял ладонь, и Барби стукнул по ней своей пятерней. Хороший тогда был день. Знойный, но хороший. Он купил этот ковер за двести американских долларов и DVD-плеер фирмы «Коби»[262] на все форматы. «Не Линси» был его единственным сувениром из Ирака, и он не ступал на него ногой, никогда. Всегда его обходил. Оставляя Милл, он думал его оставить здесь - в глубине души он считал это способом оставить, наконец, позади Ирак со всем своим тамошним опытом. Куда направляешься, там ты и есть. Самая главная во все века дзенская истина.
Он на него не наступал, был суеверен, что касается этого, всегда ходил вокруг, словно, наступив, мог включить какой-то компьютер в Вашингтоне и вновь оказаться в Багдаде или проклятой Фаллудже. Но кто-то наступал на ковер, это было видно. «Не Линси» теперь имел морщинки. И был немного сдвинутым. Он лежал строго прямо, когда Барби ушел из дома сегодня утром - тысячу лет тому назад.
Барби зашел в спальню. Покрывало смотрелось идеально ровным, как всегда, но чувство, что кто-то здесь побывал, только усилилось. Не застарелым ли потом здесь пахнет? Или это чьи-то психические вибрации? Барби не знал и не переживал за это. Он подошел к комоду, извлек верхний ящик и увидел, что его самые протертые джинсы, которые лежали сверху кучи, теперь оказались внизу. А шорты-хаки, которые он положил молнией вверх, теперь лежат молнией вниз.
Он тут же перешел ко второй ящику, к носкам. Хватило пяти секунд, чтобы удостовериться, что пропали его личные жетоны, и это его не удивило. Нет, он абсолютно не был этому удивлен.
