Алек запоздало подумал о том, скольких человек ему вообще удалось обмануть за свою жизнь, и, если в этом списке насчиталось хотя бы два десятка, он поставил бы себе памятник. Актёр из него и правда был никудышный, но он считал, что уж в связи с приезжим фокусником его вряд ли кто-то смог заподозрить.
Видимо, ошибался.
— Ты был слишком враждебно настроен сразу же, едва он приехал. К тому же, вы были знакомы, да и все эти переглядывания нельзя было не заметить. Я не могла всё это сложить в единую картину до того, как зашла сегодня утром в столовую.
Алек взял бокал, но не для того, чтобы пригубить напиток: просто легче крутить его в руках, чем случайным движением скинуть со стола. А подрагивающие кончики пальцев не оставляли никаких сомнений в том, что так бы всё и случилось.
— Так расскажешь, почему Лидия и Рафаэль теперь… вместе?
Он наконец-то поднял взгляд на Мариз. Вгляделся в прямой нос, высокие скулы и глаза. Искал в лице матери что-то похожее на презрение, но не находил. Только плохо скрываемое беспокойство и чисто женский интерес.
Алек физически не мог рассказать о том, что для него самого было неожиданностью. Например, о непонятно откуда взявшихся отношениях Лидии и Рафаэля. Он отогнал внутренний голос, нашёптывающий о глупой невнимательности к своей бывшей невесте.
Но он мог рассказать о другом, таком же важном. Об Индианаполисе.
С каждым разом делиться самым сокровенным становилось всё легче, голос уже не дрожал, и взгляд нашёл точку на стене и зацепился за неё, как утопающий за соломинку, а не перепрыгивал от одного предмета к другому.
Как интересно устроено слово, если с помощью него можно обличить полтора года переживаний и непринятия себя в несколько жалких предложений. Впрочем, за это время Мариз успела осушить бокал и наполнить его заново, пройтись от одной стены к другой, вернуться к сыну и крепко сжать руку у него на плече.
— Я боролся с этим, как мог. Но это… Чем сильнее я борюсь, тем меньше у меня получается. С тех пор, как Магнус приехал к нам, что-то изменилось навсегда, — Алек дёрнул плечом и прикусил губу. Близость Мариз, её свежие духи и теплота ладони, ощущаемая даже через футболку, навевала воспоминания о детстве. — Я знаю, что отец не хотел бы этого. И… Теперь ты знаешь, что он погиб из-за меня, — последние слова легко спикировали на пол и разбились, погружая комнату в тишину.
Молчание — не всегда плохо, и тишина бывает не только неловкой, но и необходимой для обдумывания важных событий или слов. Тишина бывает нежной и родной.
Алек не хотел, чтобы эта тишина заканчивалась.
Мариза прикрыла ладонью губы, но это не смогло скрыть её всхлип.
— Мама?
Она остановила его одним взмахом руки.
— Ты должен кое-что знать о своём отце. И о том, почему ушла Елена.
«Я уволила её, потому что не смогла смириться с тем, что услышала. Не знаю, почему Елена решила открыться, но я ей благодарна. Узнать правду хотя бы сейчас».
Человек меняется на протяжении всей своей жизни. С каждым прожитым днём и плюсом к возрасту какая-то часть разума встаёт на место, какая-то отправляется в путешествие к неизведанным мирам, какая-то начинает хотеть совершенно отличного от того, что хотела вчера. Каждый, оглянувшись на какое-то событие, произошедшее год или два назад, с точностью скажет: «Вот сейчас я так бы не поступил».
«Если бы я знала, что Роберт наговорил тебе тогда, я бы вела себя иначе».
Обычно изменения происходят медленно, под воздействием времени и жизненного опыта, но иногда что-то может перевернуть твою жизнь с ног на голову за несколько мгновений.
«Тебе не стоит винить себя. У твоего отца и Елены была связь… — выплюнула это слово, как яд. — И в тот день он ехал к ней. Спешил, наверное».
Несколько мгновений, и всё становится кристально-чистым. Словно все предыдущие годы проходили не для него. Не с ним. В ядовитом, отравляющем всё на своем пути тумане.
Горькая усмешка на губах матери и синяки на запястьях Алека от слишком сильной хватки, которые наверняка проявятся через какое-то время. Очень давно несгибаемая Мариз не показывала, насколько она ранима и беззащитна, насколько иногда нуждается в поддержке.
Очень давно Мариз и Алек не были настолько близки. Но они рассказали друг другу то, что мучало их, давило изнутри, и позволили переживаниям взаимоуничтожиться.
Новость о том, каким человеком оказался Роберт, слишком быстро вписалась в общую картину, но Алек ничего не мог с этим поделать. По-хорошему ему бы распсиховаться, отколотить ближайшую стену и закрыться ещё глубже в себе, ведь папа, тот человек, на которого он равнялся с младенчества, директор «Феерии», один из лучших наездников своего времени, был отвратительным мужем и так себе отцом. Он любил себя. Любил цирковых. Любил своих детей. До тех пор, пока они вписывались в его идеальный мир.
Алеку бы злиться, ненавидеть, не понимать. Но он чувствовал лишь сквозящее из всех щелей облегчение.
