После смерти Дэна Шона продала огромный дом в Малибу и купила не столь роскошный и гораздо меньших размеров в Западном Голливуде. Шоне нравился его классический винтажный облик в стиле ар-деко, он идеально соответствовал ее антикварной коллекции. Она сразу почувствовала себя комфортно, камерное пространство ей было ближе, чем необъятные просторы в Малибу, особенно теперь, когда она жила одна. Она притворила за собой тяжелую дубовую дверь и на мгновение замерла, наслаждаясь спокойной атмосферой дома. Теперь это было ее место отдохновения. Хотя она сохранила квартиру, но не бывала в ней месяцами, возможно, потому, что убежище ей больше не требовалось. Может быть, пришло время с ним расстаться.
После смерти Дэна многое изменилось. Шона по-прежнему двигалась вперед на ощупь, пытаясь осмыслить случившееся. В одночасье она стала вдовой, и, хотя прошло почти два года, она до сих пор не привыкла к этой роли. Она больше не могла с уверенностью сказать, кто такая Шона Джексон. А что касается Шоны О’Брайен, то она очень далеко ушла от своего прежнего «я», от него ей осталась лишь горстка поблекших воспоминаний.
С тех пор как умер отец, она почти не общалась с матерью. Пока он был жив, Шона усиленно играла в счастливую семью, держала лицо. Теперь они перезванивались на дни рождения и Рождество, и даже тогда разговор заходил в тупик. Шона была уверена, что мать чувствовала то же самое: они слишком устали друг от друга, чтобы пытаться дальше.
Шона скинула туфли, налила выпить и вышла наружу, подумывая о том, а не освежиться ли в бассейне – он был в форме сердца, – и в итоге решила отложить купание на потом. У нее накопились бумаги, и нужно было перезвонить Айзеку – судя по его последним сообщениям, он был на грани апоплексического удара. Ему требовались ответы по двум сценариям, которые лежали на столе у нее в кабинете, и еще он, безусловно, опять подступит к ней с идеей засесть за мемуары – пара международных издательств высказала свою заинтересованность.
– Наконец-то, черт возьми! – рявкнул Айзек, когда секретарь перевел звонок.
Шону позабавил его сварливый тон. Ему нравилось представлять дело так, как будто это она работает на него, а не наоборот.
– Я еще не определилась со сценариями – скажу честно, они меня не вдохновляют. Когда нужно дать ответ?
– Да, возможно, ты права.
В трубке повисла неожиданная пауза.
– Что случилось, Айзек?
– Слушай, тебе это не понравится…
– Айзек, только не это. Я же говорила, юристы обо всем позаботились. Я не буду с ней разговаривать.
– Просто выслушай меня…
– Нет, я не хочу возвращаться к разговору об этой женщине.
Шона почувствовала, что в гневе повышает голос. Зачем он снова это ворошит? Ведь вопрос уже решен.
– Шона, послушай… Фрэнки Мартинес больна. Очень серьезно больна.
– Я все равно не стану с ней встречаться. Пожалуйста, Айзек, это мой окончательный ответ. Я не хочу иметь с ней ничего общего.
– Она умирает, Шона. Она, считай, одной ногой в могиле и отчаянно хочет поговорить с тобой.
– Откуда ты знаешь, что она говорит правду?
– Я позвонил в клинику и поговорил с ее лечащим врачом, доктором Скоттом. Он без обиняков сказал, что у нее рак в последней стадии.
Шона невольно содрогнулась. Фрэнки был молодая женщина, у нее был ребенок. Что бы она ни натворила, но такой приговор звучал просто ужасно.
– Она сказала, о чем хочет поговорить?
– Это не о деньгах. – Айзек кашлянул. – Она… она сказала, что хочет поговорить о ребенке.
Шона закрыла глаза. Все, что следовало сделать в отношении мальчика, она выполнила. Он был обеспечен. Более чем щедро. Что еще нужно этой женщине?
– Айзек, я должна подумать. Не могу ничего обещать…
Шона сидела в больничном коридоре, потягивая темную жидкость, которую тут именовали кофе, и чувствовала, что ей, с ее безупречным макияжем, здесь не место. Проходившие мимо медсестры, чьи тапочки поскрипывали по полу с резиновым покрытием, бросали на нее любопытные взгляды. После телефонного разговора с Айзеком она несколько ночей почти не спала – ей мерещился Дэн, который пытался до нее дотянуться, откуда-то вне досягаемости слышались крики ребенка, и она просыпалась вся в поту, с огромным чувством одиночества, от которого не могла избавиться. Раздираемая нерешительностью и нежеланным чувством ответственности, она посреди ночи позвонила Айзеку и потребовала сказать название больницы, где лежала Фрэнки.
И вот она здесь. Погруженная в грустные раздумья, она ждала уже больше часа, и наконец к ней вышел врач.
– Боюсь, у меня скверные новости. Мисс Мартинес очень плоха.
– Могу я узнать, что с ней?
– У нее очень агрессивный тип рака молочной железы. Она обратилась за лечением, когда он уже сильно развился. Мы попробовали химиотерапию, но она оказалась малоэффективной. – Судя по бейджику, доктора звали Дэвид Скотт. Он выразительно смотрел на нее добрыми серыми глазами, и Шона поняла, что он имел в виду. – Вы подруга?
Шона не могла заставить себя сказать «да».
– Э-э, у нас есть общий друг. А что ее родные?
