День за днем мы возвращались к киту и наблюдали, как из него медленно вытекает вода и гибнут его многочисленные обитатели. Полупрозрачные розы высыхали, а рыбы шевелились с трудом. Некоторых мы пытались спасти и перекладывали в стеклянные миски, но, оказавшись за пределами кита, рыбки скоро блекли и умирали.
Мистер Бенджамин стонал, смущенный нашими усилиями.
– Часть рыбы, часть целого. Нельзя просто вынуть.
– Они часть рыбы?
– Большой рыбы. Кита, – отвечал он. – Съел, и они стали часть. Ведь вчерашний завтрак стал частью вас сегодня, так?
И как всегда, мистер Бенджамин радостно кивал собственным рассуждениям, несмотря на наши растерянные лица. Он был уже не так расстроен, как сразу после охоты, хотя число его вопросов о вере не уменьшилось. Гном подходил к ней с тем же любопытством и простой логикой, что и прежде, хотя временами казался почти рассеянным.
Ни наши зарисовки, ни наши слова, казалось, не могли передать того, что мы видели. Как бы мы ни старались поймать и пришпилить, словно мотылька к доске, увертливое мгновение, оно оставалось неуловимым.
– Из тебя никогда не получится хорошего натуралиста, – сказала я, глядя через плечо брата Кэтрин Хелстон на его работу.
– Думаю, это меньший из моих грехов, – улыбнулся в ответ он. – И я в нем раскаиваюсь, а это, как напоминает нам Иоанн, самое главное.
– Но я требую возмещения убытков, – парировала я.
По ночам, покончив с наблюдениями и рисунками, мы бок о бок трудились, листая записи на енохианском, пытаясь собрать воедино достаточно для того, чтобы прочесть слова на ребрах кита.
Хотя мы и отвлекали друг друга, но продвинулись куда дальше, чем я в свое время. Брат Кэтрин Хелстон лучше меня владел классическими языками и был ближе знаком с Вульгатой [90]. Он вычислил и искоренил из моих списков ошибку, которой объяснялась большая часть моего прежнего разочарования.
Мы работали до поздней ночи, пока луна не выплывала на небо, а наши глаза не начали чесаться от недостатка сна. Больше не испытывая неловкости от тел друг друга, мы лежали, прижавшись, точно привычные к огню пастушьи собаки.
Брат Кэтрин Хелстон посмотрел на меня и с ленивой, довольной улыбкой сказал:
– Кэти…
– Не называй меня так, – оборвала его я. От этого имени из глубины горла поднималась паника. – Я не…
– Кэти, – повторил он, прижимаясь лицом к изгибу моей шеи. Почувствовав его теплое дыхание у себя на коже и головокружительное удовольствие, разливавшееся от его губ, я успокоилась. – Пусть другая будет Кэтрин. А ты можешь быть Кэти. Ты всегда будешь моей Кэти, всегда будешь моей сестрой.
Я приподняла бровь, и у него хватило такта принять смущенный вид.
– И еще кое-кем, правда, – сказал он. – Но в любом случае ты не должна считать себя менее реальной. И мне ведь нужно тебя
– Я ненастоящая.
– Мне ты кажешься настоящей. – Его пальцы переплелись с моими. Моя рука не растаяла от его прикосновения, чего я так боялась. Мы оба были все так же крепки.
Я покачала головой:
– Ариэль говорила, что не почувствовала себя иначе, когда узнала.
– Но ты была там, ты выросла вместе со мной. Я тебя помню.
– И еще она говорила, что у нее были очень яркие воспоминания о времени до подмены. Тебя создают вместе с воспоминаниями.
Мы оба молчали, пока брат Кэтрин Хелстон размышлял. Я хотела отстраниться, но мы слишком переплелись.
Он держал меня за руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. И не отшатнулся в ужасе и не вздрогнул от умиротворяющих поцелуев, которые я запечатлела у него на лбу.
– Итак, – наконец начал он, – ты думаешь, тебя подменили недавно?
– Не знаю, – ответила я. – Но если Ариэль помнила свою бабушку, хотя ее подменили после смерти старухи, тогда возможно, что… возможно, что ни одно из моих воспоминаний до того, как я ступила на землю фейри, не настоящее.
– Это не может быть правдой.
– Но я не могу доверять своему собственному разуму.
– Я знаю свою сестру, как собственные мысли. Я бы знал, если бы ты…
– Ты думал, что я иллюзия, созданная пустошами, чтобы тебя изводить.
– Это была моя собственная неспособность поверить, что ты окажешься здесь, – сказал он. Свет свечей придал яркости его глазам, отблески отраженного пламени едва заметно дрожали. – Я столько раз представлял тебя, что поверить стало трудно. Я знал, что должен уехать, поскольку слишком сильно тебя желал, но когда уехал, снова начинал планировать ту жизнь, которую мы могли бы прожить вместе, как я скрывал бы от тебя свою страсть. Твердил себе, что стал бы черпать силы, находясь рядом с тобой, и что со временем самоотречение сделается проще. Я хотел верить в твое присутствие, чтобы однажды стать лучше, чем позволяли мои злые бессвязные мысли и порочное сердце.
Я слушала его молча, и каждое слово тяжким грузом оседало у меня на сердце. Ответить мне было нечего.
