В несовершенном притворстве замка было больше милосердия, чем насмешки. Саламандра назвала его любовным посланием человечеству. Портретом, написанным кем-то слишком одурманенным, чтобы понять, что же он видит.
Брат нашелся в собственной запущенной комнате, которая пустовала слишком долго. Его пес несчастным черным ворохом лежал среди белых простыней постели. Когда я вошла, Лаон не обернулся, чтобы меня поприветствовать, а продолжил механически собирать вещи. Без малейшего следа томительных чувств он складывал рубашки, которые я ему сшила.
– Итак, – сказала я, – ты уезжаешь?
Он молчал.
Некоторое время я наблюдала, как он с дрожащим стоицизмом сворачивает одежду и упаковывает ее в сундук.
– А как же призыв? – произнесла я. – Призыв Маб, или Бледной Королевы, или Лилит, или как там ее зовут.
Лаон дернулся.
Колеблясь, я сглотнула. Прекрасно зная, что хочу сказать, я слишком хорошо понимала и то, что мы вовсе не те неутомимые первопроходцы, которых избрало бы миссионерское общество. Нам не хватает чистоты стремлений, силы духа, крепости веры. Наши умы могут затуманиться, а надежды – пошатнуться.
И все же мне хотелось поехать.
– А что еще я могу сделать? – спросил Лаон.
Скрестив руки на груди, я наблюдала, как он тяжело опустился на кровать. И ссутулился, закрыв лицо руками. Тяжесть, которую он с таким вызовом и решимостью нес, в конце концов сокрушила его. Несмотря на всю прежнюю усталость, в нем по-прежнему текли темные потоки гнева, гордости и горечи.
Но не более того.
– Пожалуйста, Лаон, – взмолилась я.
– Каких же слов ты от меня хочешь?
– Я хочу, чтобы ты ответил на призыв, – раздраженно бросила я. – Ради этого мы трудились. Ради этого ты сюда приехал. А мистер Бенджамин? Ему это нужно. Он собрался и готов к отъезду. Ты должен принять призыв, прежде чем вовсе от него отказаться.
– Я его получил, – огрызнулся он. Диоген тихонько заскулил в дальнем конце комнаты, словно почувствовав тревогу хозяина. – Знаю.
– И что же?
– Ты моя сестра, Кэти. После того, что я сделал… что мы сделали… я не могу. Не достоин. Не достоин тебя и всего этого, – ответил он. – Я должен вернуться домой, где Бог сможет меня судить. Достаточно я убегал от своих грехов.
– Но призыв…
– Он не отменит сделанного нами, – мрачно сказал Лаон. – Ничто не отменит.
– Вот именно! Они уже отыскали самый темный уголок наших душ и вытащили оттуда величайшие грехи. Они уже раздели нас догола и заставили взглянуть в лицо худшим сторонам наших «я». В лицо друг другу. Больше им ничего не сделать.
Он смотрел на свои трясущиеся руки, поворачивая их снова и снова. Широкие ладони и длинные прямые пальцы. У него красивые руки.
– Пожалуйста, Лаон, – упорствовала я. – Посмотри на меня, брат.
Он повернулся ко мне.
Несмотря на мятущиеся мысли, его голубые глаза оставались спокойными озерами, и я увидела в них себя. Должно быть, он тоже видел себя в моих. Двойное отражение, как в поэзии метафизиков. Тогда я попыталась поверить, что я такая же разумная и стойкая, какой он меня видит, и захотела, чтобы он тоже видел себя моими глазами. Мне нужна была такая сила и такая мудрость.
Свеча замерцала, и наши отражения тоже.
Лаон отвел взгляд.
Я глубоко вздохнула и собралась с духом:
– Что еще они могут нам сделать? Чем еще могут нас соблазнить?
Он протяжно, глухо засмеялся и покачал головой. Вытер слезы с глаз, смахнул влагу с моих и ответил:
– Ничего, сестра. Им больше ничего не сделать.
– Нам не нужно возвращаться, – я коснулась его плеча.
Он положил свою ладонь поверх моей.
– Искупление еще впереди, брат.
– Но я не знаю, как раскаяться, сестра.
– Лаон…
– Я просто… я знаю, что мы сделали, кровь от крови моей и плоть от плоти моей. – Он снова засмеялся, качая головой. Его рука сжала мою, и я не хотела, чтобы он меня отпускал. – Для искупления нужно покаяние.
– Мы станем учить друг друга, – сказала я. – Есть мир, который до сих пор глух к слову Божьему, скрыт от Его глаз и изгнан от Его любви. Это, по словам Элизабет Клей, ад, в который никто не сходил.
– Какой прок фейри от Бога?
– У них есть души, Лаон. Мы же столько читали. По материнской линии, по праву творения. У них не может быть человеческих душ, поскольку они не произошли от Адама – или Человека, как его можно назвать, – но тем не менее.
– Думаешь, мы сможем это до них донести?
– Верю.
– Такие грешники, как мы? – он поднял глаза к небу, хотя небес над нами не было.
– Нет миссионера более великого, чем родной язык. Теперь мы говорим на языке греха. Мы можем общаться с ними лучше, чем кто-либо другой.
– Ты же знаешь, что не по праведным причинам я сюда приехал.
– Праведники падут. Это место их ломает. Но нам с тобой, – я мрачно улыбнулась, – нечего бояться.
– Потому что они больше ничего не могут сделать. – Теперь он крепко, до боли стискивал мою ладонь и прижимал ее к себе, как зарок. В его глазах блеснула надежда, а на губах появилась знакомая усталая улыбка. – Что же тогда, по-твоему, в аду?
– Я читала, Данте считает, что второй круг – круг похоти.
– Да что он знает?
