Я позволила ей эту резкую перемену темы, и мы принялись оценивать наряды. Мой взгляд задержался на одном из платьев, скроенном из огромного гобелена. Чувствовалось, что прежде тот был неким живописным полотном, но из-за переставленных и укороченных швеей фрагментов почти утратил смысл. По голубому небу летели журавли, по звездным рекам бродили волы, кружились в танце женщины с удлиненными лицами. Глядя именно на это платье, труднее всего было поверить, что в прошлой жизни оно вовсе не было гобеленом.
В конце концов, оказалось, что выбор наш не имел никакого значения.
Раздался стук в дверь, и, открыв ее, я увидела серебряное дерево. На его ветвях сидел огромный орел, сжимая в лапах сверток. Птица смотрела на нас круглыми оранжевыми глазами и шевелила ушными пучками, пока мы читали надпись на посылке. Это был всего лишь забавный стишок:
Я сморщила нос, вспомнив, из какой это сказки.
– Бледная Королева всегда славилась своим чувством юмора, – сказала мисс Давенпорт, зашнуровывая на мне платье с высокой талией.
– Я бы предпочла не думать о ней как о своей матери, – ответила я, – с платьем или без.
Мисс Давенпорт вздрогнула, руки у нее затряслись. Пробормотав извинения, она произнесла:
– В любом случае вам придется его надеть. Она, наверное, просто посчитала забавным сослаться на волшебное дерево, которое одаривает платьями.
– На дерево, выросшее на могиле матери.
Мисс Давенпорт натужно рассмеялась и резко сменила тему:
– Вам ведь не терпится попасть на бал?
Белое платье было отделано золотой и серебряной парчой. Его многослойность, мягко говоря, сбивала с толку. Объемные рукава камизы с высоким воротом следовало вытянуть и скрепить ряд за рядом сквозь отделанные серебром прорези.
Ничего похожего на платье с высокой талией, в котором была нарисована моя мать на одном из карандашных набросков, что сохранился у нас с братом. В наряде не было и следа классической простоты и элегантности тех лет. В нем скорее ощущалась чопорность портретов в стиле Ван Дейка, напоминавшая мне о платьях с чердака и травленных молью камзолах.
Однако, несмотря на всю свою многослойность, платье обладало воздушной, едва осязаемой легкостью.
– Вы ведь тоже пойдете, верно? – спросила я, когда мисс Давенпорт уложила мне волосы в изысканную прическу. Украшенные драгоценными камнями шпильки в ней просто исчезли, и я могла полагаться лишь на заверения своей помощницы, что результат получился прелестный.
– Не двигайтесь, – велела она, все еще держа в зубах шпильки.
– Снова увиливаете от ответа, – заметила я, нетерпеливо скрестив на груди руки. – Я замечаю, когда вы так поступаете.
– Вы не будете скучать по мне.
– Значит, вы не пойдете?
– Маб ведь не дала мне платья и не требовала от меня появиться, верно? – Мисс Давенпорт сделала паузу и заправила мне за ухо выбившийся локон. – Подозреваю, что наскучила ей, и предпочту не напоминать о своем существовании. Она лишь пытается развлечься и… – Она замолчала, не закончив мысль.
Но в кои-то веки я и без того поняла, что она хотела сказать, и не чувствовала ни малейшего желания настаивать.
– Официально, – произнесла мисс Давенпорт, – приглашены только фейри.
– Но вы ведь…
– Подменыш.
– Я думала…
– Многие люди так думают.
Она натянуто и неуверенно улыбнулась, а затем выпроводила меня из комнаты.
Безо всяких уточнений.
Я спускалась из своей башни, придерживаясь затянутой в перчатку рукой за каменную стену, чтобы не упасть. Фасон платья с его завышенной талией и пышной юбкой был мне непривычен. Этот наряд казался легче моей обычной одежды, а отсутствие нижних юбок и корсета смущало.
За одним неуверенным шагом следовал другой. Воздушные туфельки были тонкими, словно паутина, и такими же невесомыми. Движения мои внезапно сделалась иными и непривычными.
Эту странность так и подмывало назвать свободой, и все же подобная легкость тревожила. Мне казалось, я куда-то падаю, сердце подскакивало к горлу, а в груди поднималась буря.
Длинная галерея и коридоры замка преобразились. Слуги Маб украсили стены и потолок бесчисленными зеркалами и осколками стекла. Те были всех форм и размеров, в обрамлении из меди и бронзы, дерева и чудес. Свет дробился в них и заставлял пространство казаться огромным и одновременно крошечным рядом с отраженной бесконечностью.
Проходя мимо одного из огромных зеркал, я заметила свое отражение. Никакой иллюзии было не скрыть усталость, написанную у меня на лице. Я плохо спала несколько дней, а то и недель. И все же странным образом в отражении я напомнила себе плохо сохранившуюся картину эпохи Возрождения. Время взяло свое, краски состарились и осыпались, исчезнув вместе с оттенками кожи. Глаза казались пустыми и запавшими, словно их чернильный контур смазался. Там, где художник когда-то старательно выписывал кружево, жемчуг и разрезы, платье сделалось застиранно-белым. Сохранился лишь насыщенный золотой цвет, окаймлявший лиф и рукава.
