Коридор за моей спиной эта зеркальная глубина скопировала безупречно, однако все в нем выглядело чуть более холодным и темным. Я видела остальные зеркала, сотню тысяч повторяющихся отражений. Этот узор завораживал.
Вот так вглядываясь в зеркало, было слишком легко поверить, что подобные отражения – сумма всего сущего, что вокруг лишь тени за тенями, что меня обступили бесконечные миры. С широко распахнутыми глазами, бледные и очень испуганные.
Удивительная изобретательность Г-н Коппелиус Уорнер[68] – гениальный часовщик и ювелир, занимающий киоск в Политехническом институте, – завершил свою модель парового двигателя высокого давления. Она настолько мала, что с запасом умещается на монетке в четыре пенса! Это самый любопытный образец миниатюрной работы из когда-либо виденных, каждая деталь выполнена в масштабе, а весь механизм занимает так мало места, что, за исключением маховика, может спрятаться под наперстком. Это не просто наглядная модель, она весьма активно работает с помощью атмосферного давления (вместо пара), и когда части крошечного двигателя приходят в движение, то все выглядит несказанно занимательно и прекрасно.
Г-н Уорнер хорошо разбирается в подобных диковинках. Его шкафы изобилуют изделиями, созданными для эльфов. У него есть ножницы до того крошечные, что несколько сотен их весят всего лишь унцию; есть из того же семейства ножи, которые, как бы ни были малы, открываются и закрываются одним ловким щелчком. Г-н Уорнер, надо полагать, работает исключительно для фейри, без сомнения, на основании патентных грамот имеет право держать над своей дверью герб Оберона[69].
Маскарад шел как часы.
Большинство использует это выражение, когда всего лишь хотят сказать, что все проходило гладко. Или что в происходящем был элемент ритуальности. Но я имею в виду совсем иное.
Сначала это не бросалось в глаза. Прежде я никогда не бывала на балах, если не считать танцев в деревне, и оказалась ошеломлена. Вокруг прохаживались облаченные в костюмы и маски гости Маб. Они собирались небольшими тесными компаниями и беседовали друг с другом, взмахивая веерами из перьев при каждой остроте. Они танцевали, с удивительной четкостью кружа по паркету, и их крошечные туфли щелкали в характерном ритме вальса.
Бальный зал освещали переливающиеся люстры, похожие на стеклянных медуз, каждое щупальце которых сжимало зажженную свечу. Они покачивались, хотя и не в такт музыке.
На хорах гармонично и слаженно пели птицы. Это не походило ни на неугомонный, жизнерадостный утренний щебет, ни на одинокие трели соловья. Однако их пение не напоминало и человеческое, когда из какофонии звуков создается музыка. Напротив, каждая птица издавала лишь одну идеальную ноту, поделив мелодию между собой. Начинал черный дрозд, затем он поворачивал голову, и клюв распахивала следующая птица.
Великолепный потолок скрыл прозрачный лед. Цепляясь за изогнутые нервюры, свисали сосульки. Расписные подвески и лепные выступы покрылись изморозью.
Все эти новшества отвлекали, и я не сразу заметила, что линии зала, как любой другой комнаты замка, неправильны. Изогнутые балки потолка ничего не поддерживали. Резные подвески и лепные выступы были разбросаны безо всякой цели и смысла, не столько ради украшения, сколько в попытке бездумного подражания.
– Кэти! – раздался голос моего брата.
