Часов около 14 справа по курсу над горизонтом неясными точками, принятыми нами сначала за морских птиц, показывается несколько самолетов. Они кружат на одном месте, то взмывая вверх и пропадая в синеве неба, то круто пикируя и исчезая за горизонтом. Наблюдая за ними, замечаю на четкой, ровной черте горизонта силуэт какого-то судна. Приглядевшись, узнаю характерные формы большого авианосца. Он быстро идет справа налево, пересекая наш курс, и над ним кружат самолеты, то взлетая с палубы, то опускаясь на нее снова.
Пытаюсь определить тип и национальную принадлежность корабля, но расстояние слишком велико.
— Борис Дмитриевич! Идут к нам, — говорит стоящий рядом Мельников.
Опускаю бинокль и смотрю на небо. Сначала ничего не могу рассмотреть и спрашиваю:
— Где?
— Вон, вон, — показывает Александр Семенович, — а вот еще два пошли.
Теперь и я различаю в небе несколько точек, быстро приближающихся к нам. С высоты им, вероятно, хорошо виден парусник, одетый белыми парусами.
— Поднять кормовой флаг, — говорю я Мельникову и берусь за бинокль. После нескольких попыток ловлю в бинокль передний самолет. Он идет невысоко, и хорошо видно, что это небольшая машина типа истребителя. На его плоскостях синие круги с белыми звездами.
— Американец, — говорю я, ведя бинокль за самолетом.
— Да, американец, — подтверждает Александр Семенович.
— Как флаг?
— Флаг поднят.
Немного не дойдя до «Коралла», передний самолет переворачивается на крыло, круто пикирует и на бреющем полете делает круг над нами, близко срезая нам нос и корму. Два других самолета, повторив маневр первого, следуют за ним. Сделав несколько кругов и зайдя из-под солнца, самолеты строем фронта, с оглушительным грохотом проходят над топами мачт, разворачиваются и, набирая высоту, удаляются в сторону авианосца, постепенно растворяясь в синем небе.
— Осмотр закончен, — улыбается Мельников и опускает бинокль.
— Да, проверили, — отвечаю я, переводя бинокль на силуэт авианосца.
— Молодежь… учится… — ворчит Гаврилов, — зайти из-под солнца и то еще не умеют. Им ближе к нашему курсу заходить надо было бы. Немцы в этом отношении много башковитее были. Зайдет под солнце, слышишь — воет сиреной, а ни черта не видно. Посмотришь и совсем от солнца слепнешь, а кругом уже пошли рваться фугаски. С теми пришлось повозиться на Севере.
— Как называется авианосец? — спрашивает Каримов, высовываясь из рулевой рубки. — Нужно же записать его в вахтенный журнал.
Тщетно вглядываюсь в бинокль, на таком расстоянии название разглядеть невозможно, да американцы обычно и не пишут его на борту, а заменяют порядковым номером судна каждого класса. На некоторых судах эти номера, нанесенные белой краской на носу, хорошо видны, на авианосцах же, кроме того, они обычно пишутся еще на полетной палубе, чтобы летчик мог найти свой авианосец. На этом корабле номер на носу есть, но разобрать его невозможно.
— Судя по силуэту, — говорю Каримову, — авианосец так называемого эскадренного типа. Названия не вижу, а номер не могу различить. Запишите просто: «Американский авианосец предположительно типа „Эссекс“».
Авианосец, сопровождаемый кружащими над ним самолетами, скоро скрывается, уходя в сторону Гибралтарского пролива.
По-прежнему сияет солнце и переливаются пологие синие волны, вокруг снова пустынно, воздух чист и прозрачен.
Используя установившийся ровный ветер, «Коралл» продолжает идти к острову Мадейра, делая по 170–180 миль в сутки. Далеко слева, вне видимости, остаются Канарские острова, принадлежащие франкистской Испании. Температура с каждым днем поднимается все выше и выше. Начали появляться и первые жертвы «солнечного увлечения», высмеянные в очередном номере стенной газеты. Пришлось приказом запретить работать на солнце без рубашек.
По вечерам в кают-компании идет оживленное обсуждение очередного шахматного хода. Турнир с «Кальмаром» в полном разгаре, и игра идет с переменным успехом. Обсудив ход, поспорив и наконец вручив его Сухетскому для передачи на «Кальмар», команда обычно собирается на палубе на втором трюме, и в темноте вспыхивают огоньки папирос и слышатся веселый смех и шутки. Иногда раздается ровный, спокойный голос Григория Федоровича, рассказывающего о местах, которыми мы проходим. Дважды провожу беседы и я.
Как сейчас вижу перед собой темные силуэты парусов, наполненных ветром, бесконечно прекрасный купол усыпанного яркими звездами неба, в тени паруса на трюме группу молчаливо и внимательно слушающих людей, огоньки папирос. А кругом беспредельная даль океана, по временам вспыхивающая белым, светящимся фосфором гребнем волны, — пустая и черная. Изредка с плеском на палубу судна вкатывается волна, разбивается о трюм и быстро сбегает за борт, оставляя яркие голубовато-белые огоньки светящихся моллюсков.
