Увлеченные разговором, они не сразу услыхали, что стучат в дверь. Семен пошел открывать. На пороге стоял веснушчатый почтальон.
— От кого ты получаешь письма, мама? — удивленно спросил он, когда тот ушел, и принялся разглядывать конверт.
— Ах, да это, наверное, от Певцова, от Николая Певцова, — спохватилась Лия и нетерпеливо протянула руку за письмом.
— А кто это? — спросил он, разглядывая конверт. — Да, здесь действительно написано: «Николай Михайлович Певцов». Кто же он?
— Это война, Семен, мне второго сына дала…
Семен медленно открывал сложенный треугольником листок, а Лия тем временем рассказывала ему о Николае Певцове, о том, как ждала его приезда…
— Он должен был приехать в тот самый день…
— Так это его ты ходила встречать?
— Да!
— Вот оно что! — воскликнул Семен, снова закуривая и пристально вглядываясь в лицо матери, словно видел его впервые.
— Почему же он не приехал? Я тан и не знаю, — сказала она. — Читай, что он пишет?
— «В тот день, когда меня должны были выписать из госпиталя, — читал Семен, — у меня открылась старая рана и меня задержали…»
— Надолго?
— Этого, пишет он, и сам еще не знает.
С интересом, по-новому смотрел Семен на свою мать и, едва скрывая удивление, сказал:
— Послушай, мама, он ведь пишет тебе, как родной матери… Он так и называет тебя…
— Так ведь у него больше никого нет!
Семен задумчиво прошелся по комнате.
— Если приедет не позднее чем через неделю, — сказал он, остановившись, — мы с ним встретимся здесь у тебя…
— А что, — испуганно воскликнула Лия, — ты уже собираешься уезжать?
— Теперь не время, мама, долго отдыхать. Нам предстоит еще много дел… Но вот, — Семен постучал пальцем по конверту, — его я хотел бы повидать… Может мы с ним на одном фронте дрались… Под Москвой или под нашим Кировоградом… Быть может, я поддерживал его сверху своим истребителем, когда он шел в атаку… Ну, а сейчас мы с ним братья…
— Да! — сказала Лия. — Братья…
Большой, сильной рукой Семен крепко обнял худые плечи матери.
Они стояли молча.
Заходило солнце. Вспыхнула зеленая вершина недалекой сопки.
Семен распахнул окно, и в комнату ворвалась прохлада с реки, катившей вдаль засветившиеся стремительные волны…
Вот уже третий день, как Доба-тощая не выходит из дому, не переступает порога.
Страх перед тем, что у нее будут искать золото, что ее ограбят, все возрастает. В последнее время этот страх не покидает Добу ни на минуту, сторожит у ее изголовья, то скрипнет дверью, то прошуршит под крышей, то ветром ударит в ставень… Точно живое существо, этот страх шагает по дороге от крайней избушки местечка до первого двора деревни и вот остановился возле Добиного дома посреди тракта.
Доба сидит на высокой остывшей печи в темном углу. Вокруг бродят запахи старых субботних чугунов, опаленной курицы, грязной клетки, в которой томится старый индюк. Доба держит во рту под языком, чтобы не скоро растаял, кусочек мучнистой карамельки и пьет остывший кофе из черного горшка, сжимая его худыми искривленными пальцами. Взгляд ее больших, черных, слезящихся глаз то и дело обращается к полуоткрытой двери, ведущей в сени. Там, запертый в клетке, с полузакрытыми глазами старика, чутко дремлет индюк, в любую минуту готовый приоткрыть узенькие щелочки. Это совсем не тот индюк, что был три года тому назад, когда Доба принесла его с базара и посадила в эту клетку, — он вылинял, поблек, и нитка красных бус у шеи бледнеет с каждым днем.
Сейчас Добе кажется, что индюку тоже страшно. Ок то и дело встает на свои тощие и грязные ноги, покрытые чешуей, царапает когтями грязную клетку и вдруг кричит, совсем как в доброе старое время:
— Олдр-олдр!..
Доба вздрагивает, прислушивается к ветру, шумевшему в трубе и гремевшему заслонкой.
— Что это его там разбирает? — ворчит Доба и наклоняется с печи так, что едва не касается длинной седой прядью золы на припечке.
— Олдр-олдр! — снова кричит индюк.
Доба отставила горшок с кофе и прикрыла его тряпкой. Из-за редких пожелтевших зубов вынула остаток карамельки, завернула в бумажку и спрятала в карман передника. Потом она осторожно слезла с печки, упираясь рукой в потолок, и, путаясь в залатанной замусоленной юбке, вышла в сени.
— Олдр-олдр! — раскричался индюк, очевидно полагая, что хозяйка принесла ему поесть.
Из верхнего узенького окошка над клеткой тянулась бледная полоска света, еле пробиваясь сквозь паутину, мутные стекла, терялась в темном корытце с застоявшейся водой.
Доба наклонила голову набок, подперла рукой запавшую морщинистую щеку с волосатой бородавкой и проговорила, обращаясь к индюку:
— Провались ты! Ешь то, что под ногами…
Индюк глянул на Добу круглым глазом, тоже наклонил голову, будто хотел сказать: «Оба мы с тобой мытаримся… И чем это все кончится?»
Доба успокоилась и пошла обратно к печке, но тут дверь, не привыкшая, чтобы ее часто отворяли, вдруг запела ржавым голосом. Встрепенулся индюк, вздрогнула и Доба.
— Кто там?
В дверях стоял невысокий старик с длинной курчавой бородой, острым взглядом из-под нависших бровей шарил по избе.
— Помоги бог! — произнес он хрипло.
