Одна бровь у него была выше другой, и казалось, что глаза глядят в разные стороны, так что ничего от них не укроется.
Доба съежилась от этого взгляда, замызганная юбка и рваная кофта, из-под которой торчали куски подкладки, обвисли на ней еще больше.
Она хотела уже сказать: «Идите, идите… Мне нечего подать… Носит вас нелегкая…»
— Вы меня не узнаете? — обиженно проговорил вошедший и уставился на нее одним глазом, в то время как другой смотрел на индюка.
— Смотрите, пожалуйста! Лейви-Герш? — удивилась Доба. Хотя она его узнала, голос ее оставался холодным и чужим: — Гость… Давно не видала…
Минутку они смотрели друг на друга, наконец Доба сказала:
— Вы, наверное, думаете, для вас есть работа? Нет, Лейви-Герш, не те времена… Нечего резать…
— Да, не те… Где там резать, что резать? Разве что свиней в этом колхозе…
Лейви-Герш вздохнул, провел рукой по бороде и поставил на пол корзинку, прикрытую тряпицей. Выждал минуту, думая, что она пригласит войти. Но Доба молчала. Лейви-Герш постоял, переминаясь с ноги на ногу, и сказал громче:
— Где оно, Доба? Где то время, когда я у вас резал жирных кур и откормленных гусей к осенним праздникам?
Лейви-Герш метнул взгляд на клетку. Индюк, словно что-то предчувствуя, попытался отозваться, но, видно, сил у него не хватило, и он улегся, прикрыв глаза.
— Хорош я стал, не правда ли, Доба? — сказал Лейви-Герш. — Да вы тоже… Скажу вам правду: когда-то говорили о вас в местечке, что вы красивая. Шутка ли, мануфактурщица Доба… Красавица! Так говорили о вас… Мне, конечно, тогда на вас и смотреть не полагалось… Ну, что такое резник… А сейчас, я вижу, вы выглядите неважно.
Доба не любила, чтобы ей напоминали прошлое, она сторонилась людей, которые помнили о том, что она была местечковой богачихой, имела лавку «красного товара», бакалейную лавку и единственный заезжий двор. А сейчас ее звали «Доба-тощая».
— Что у вас в корзинке?
Лейви-Герш огляделся по сторонам.
— Пара белья из мадеполама… Шелковые чулки, есть и простые… Отрез сукна… Дети, дай им бог здоровья, присылают мне из Ленинграда. По талонам это там дешевле…
— Значит, живете кое-как? Все-таки мужчина…
— Думаете, я зарабатываю? Боюсь… Э…
Снова заскрипела дверь. Лейви-Герш, собиравшийся развязать корзинку, вскочил и заслонил ее сапогами.
Вошел младший сын Добы, двадцатичетырехлетний Исосхор, единственный сын, оставшийся с ней. На пороге он низко наклонился, а когда расправил плечи, чуть не достал головой до потолка. Взглянул насмешливо на гостя и проговорил басом:
— О-о, Лейви-Герш? Хорошо, что вы здесь.
— А что такое? — Лейви-Герш стал боком двигаться к дверям.
— Не удирайте, погодите минуточку. Резак при вас?
— А что такое?
— Я имею в виду большой, не тот, что для голубей…
— А если большой, так что?
— Тогда вы сейчас зарежете этого вонючего индюка.
Доба бросилась к клетке и заслонила ее, раскинув руки:
— Злодей!
Исосхор мгновение смотрел на нее, ничего не говоря. Затем он сжал кулаки, на вспотевшем лбу, на шее вздулись темно-синие жилы. Он крикнул:
— Мне нужны деньги, мамаша!
Лейви-Герш забрался в угол у дверей со своей корзинкой, готовый удрать в любую минуту. Доба метнула на сына колючий взгляд, но обратилась не к нему, а к Лейви-Гершу:
— Думаете, он у меня живет? Раньше таскался по улицам с ворами, а теперь решил осчастливить колхоз…
Она повернулась к сыну.
— Мало тебе дают?
Исосхор еле сдерживался.
— Всегда была скупердяйкой. Прячешь, да?
— Вон! — крикнула Доба, потрясая кулаками.
Но слова уже летели, как искры из костра.
— Я весь дом разберу. Разнесу эту мерзость! Гниешь вместе со своим золотом!
Он ударил жилистым кулаком по грязной клетке.
— К черту! К черту этого индюка! Что он тебе — отец или муж?.. Сидит тут над кошельком с золотом… Еще посмотрим!..
— Это с матерью так… — чуть не задохнулась Доба, обернулась к Лейви-Гершу, но только махнула рукой.
— Мать? Где у меня мать? — проговорил Исосхор. — Не ты ли всегда гнала меня из дому?
Он поднял кулак к морщинистому лицу старухи, повернулся и вышел, хлопнув дверью так, что корытце в клетке подскочило и вода из него пролилась. Индюк встал, сердито надулся и снова упал, издав при этом какой-то странный звук.
Перепуганная Доба с минуту стояла молча.
— Слыхали?
Лейви-Герш вытер пот со лба.
— Я его помню, еще когда ему было лет тринадцать, то есть, когда вы еще жили в местечке. Особенной радости он и тогда вам не доставлял…
— Пока было что тащить из дому, я была матерью, и он мог транжирить… А сейчас…
— Слышал… слышал… — отозвался Лейви-Герш и направился к выходу.
Доба его остановила:
— А что вы такое слышали? Что вы думаете?
Она забежала вперед и, сощурившись, посмотрела ему в лицо.
— Слышал все, что он говорил. Не глухой же я.
— Слышали? Можно и в самом деле подумать, что у меня золото валяется… Парень с ума сошел. Бедная его мать! Вы разве не видите, что он тронутый… Золото какое-то… Он и сам не знает, что говорит! Разве разумное дитя так обходится с больной матерью? Скажите вы, Лейви-Герш!
Она подняла передник к глазам, ее плечи, седая голова тряслись.
— Помнят еще обо мне в местечке? Говорят о Добе? — вдруг спросила она.
