Шабтай охмурял прекрасный пол везде, в любое время суток, при любой погоде, невзирая на общественный строй, полушария и климатические зоны. На этой стезе отметился и рекордом, в силу крутой смены эпох так и не превзойденном. В разведшколе ГРУ совратил повариху, мелькавшую в расположении хозчасти всего несколько дней. Любопытно даже – чем он «принцессу поварешки» соблазнил? Песни пел лишь строевые, а стихи – костяшками на счетах гонял, будущие барыши сочиняя… Не дай бог, застукали бы – прямая дорога в дисбат. Жаль, ту семинарию прикрыли, спортивный лагерь там. А не то, в наш ушлого пиара век, в пищеблоке красоваться бы памятной табличке. А то и на самом КПП!
Шабтай, словно кумулятивный снаряд, прошибал любую броню – от приглянувшихся горничных в гостиницах до дамочек высшего света. Мягкая, присущая национальному типу вкрадчивость в сочетании с дивной изобретательностью и настоящим гипнозом, заставляли океаны мелеть, а горам расступаться. Автономии – вестимо какой…
Нутро Шабтая ныне бурлило, мешая хоть на секунду забыться. В нем кипели нейроны побед и вкушений – старых, свежих совсем, всяких. Неотразимые Барбара и Регина, косящиеся друг на друга на пьедестале абстракции, одноразовые как жевательная резинка секретарши и медсестры, измаянные домогательствами боссов и тянущиеся к чему-то светлому, солдатки с автоматом «Узи» наперевес, разругавшиеся с родителями и тщащиеся что-то доказать, стареющие директрисы банков и жены дипломатов, пресытившиеся скукой и фальшью этикета – все, как на подбор, естественные или выкрашенные блондинки – переплелись в воображаемой оргии ловеласа.
На завалинке же этой сауны, стегающей сухим паром, но наглухо заколоченной, примостилась, скромно сложив руки на коленях, Дина – единственный на тот момент символ мутной бездны, именуемой «женщиной», которой Шабтай как языческим божкам поклонялся. Но при полнорыбье в ста из ста случаев прошел бы брюнетки мимо…
Шабтай глубоко вздохнул и перевернулся набок. Вязкий, потливый сумбур мало-помалу ужался в объеме, слипаясь в силосную жвачку, совсем не удобоваримую. Лишь Дина сидела на прежнем месте, застывшим взором глядя на него. К слову, ожидалась через час, утром звонком предупредила о визите.
«Сомнительно, что с наскоку возьмешь, но почву взрыхли. Сказочку придумай, яркую и гладкую! А завтра-послезавтра прокатимся – на качелях, а хоть на носороге… Постой, кого она напоминает? Вертится на уме… Неужели Розу? Точно! Брюнетка-смоль, пышные формы, большие, яркие глаза и нос горбинкой, как у Барбары Стрейзанд. И не вспомнил бы, не забрось сюда судьба…»
– Сынок, ты давно видел Розу?
– Какую Розу, мама?
– Розу Шмерлинг, дочь Раи и Самуила.
– Почему спрашиваешь?
– Как она?
– Откуда мне знать?
– Вы же на одном курсе…
– Да, но факультеты разные, видимся мельком…
– Беда у них.
– У дяди Самуила грыжа?
– Не шутил бы так… Несчастье у Раи, вернее, у брата ее, Лейзера.
– Брата? Знаю лишь сестру.
– Дора из Каунаса, местная, а брат Лейзер, конструктор, в Москве живет. Рассказывала…
– Не помню…
– Странно, с твоей-то памятью…
– Что мне до дел взрослых? В запарке друзей не узнаю!
– Брат Раи в тюрьме.
– К-ак в тюрьме? К-как…
– Ты слышал никак?
– Отк-уда?
– Зачем только Рая делилась? Мне что, своей беды мало? Говорит: о брате никому, кроме меня. Не обвиняет напрямую, но… Я сроду не ябедничала!
– В чем дело, мама? И как тебя можно подозревать?
– Брат ее, Лейзер, полгода назад кислород ему перекрыли. То ли не продвинули по пятому пункту, то ли его проект под сукно, не помню…
– Мы здесь при чем?
– Мы? Почему мы?
– Говоришь, подозревает!
– Племянник Раи из Нью-Йорка прилететь должен был. Узнав о визите, брат надумал свое открытие американцам передать. Чудак, одним словом, мишугене[45]… Нет чтобы о семье думать, с огнем решил поиграться! А институт, в котором работал, секретный, армию обслуживает. Неделю назад Шперлингов обыскали, изъяв папку, которая предназначалась для передачи. В этот же день и даже час в Москве арестовали Лейзера, прямо на работе. Хорошо, что Рая при обыске нашлась: понятия не имею, что там. Семейные фото, говорил. Не приведи господь, не то ляпнула, сидела бы без вины виноватая! Ревет: кроме меня, ни с кем не делилась. Самуил же молчун, слова из него не вытянешь. Здесь верю я ей… Помню даже тот вечер, когда с ней секретничали. И зачем я только слушала, прок от чужих тайн? Ни живой души, кроме нас с Раей, в квартире не было. Лишь ты курсовую писал…
– Хвалить тебя будем, Шабтай, молодчина!
– За конструктора?
– Как догадался? Ах да, оттуда же… Смотри, помалкивай!
– Отца отпустите? Я столько сделал всего…
– Не гони лошадей! Всему свое время…
– Когда же?
– Заладил: когда-когда. Отучишься – посмотрим…
– Мне четыре семестра еще, отец загнется.
– Во-первых, отца на общий режим переведем, это сделаем. Во-вторых, о семестрах забудь, их у тебя больше не будет.
– Как это?
– В нашу спецшколу пойдешь. На научном уровне, так сказать…
– Не понял, а институт?
– Дался тебе институт, сплошные переэкзаменовки да хвосты! Без нашей помощи – отчисли бы давно!
– Школа в Каунасе?
