Открывая холодильник, Шабтай замер сам. Наконец до него дошло, почему со стариком столбняк приключился. Кондиционер он озвучил на иврите, ибо на идише, языке их с Барухом общения, дополняемого литовским, такого слова попросту нет. Как и не было кондиционеров, когда этот язык формировался, застряв в колыбели в силу раздробленности этноса-носителя.
Слово же «кондиционер» в жарком Израиле по частоте употребления уступает только «шалом»[41] и известно почти каждому, кто там гостил. Услышав иврит, Барух опешил, понимая, что беглый советский офицера из Анголы, живописавший ему свою одиссею, слово «мазган»[42] знать не мог.
Не сложно предположить, что и слово «холодильник» в идише отсутствует тоже…
Как Шабтай за своей речью не следил, маху все же дал – иврит совсем некстати вылез. Ведь с Барухом, то и дело впадающим в маразм, отношения притерлись, став первым проблеском в серой безнадеге, в которой, подавшись в бега, он отирался.
– Арон, ты бывал в Израиле? – Барух оторвался от стакана, тяжело дыша.
Шабтай принял стакан, аккуратно вытер салфеткой лицо старика (к нему прилипли апельсиновые волокна) и развернул коляску к дому.
– Везешь меня куда?! – Лицо Баруха загустело желтоватым испугом, словно пленка, сбившаяся после кипячении молока.
– Время обедать, да и лекарства пора… – как можно приветливее ответил Шабтай.
– Лекарства не буду! И в дом не вези, не хочу!
– Волноваться вредно и… – Шабтай хотел было продолжить: «Что с тобой?», но фразу оборвал, остановившись перед входной дверью. После чего заговорил как ни в чем не бывало:
– В Израиле я не был, хотя хотелось очень. До Шестидневной войны к родственникам еще выпускали, единиц и только членов партии. После же – не только прикрыли выезд, название страны старались не упоминать. Сионисты, агрессоры – пожалуйста, а Израиль и евреи – крайне редко. Словно нет нас с тобой, Барух, и не было! Адольф Гитлер в газетах можно чаще встретить, что не диво: он часть их великой истории, мы же ее жалкий обмылок. Выбросить будто жалко, авось да сгодиться, но юркой дробностью своей раздражает.
– Ты сказал мазган…
– Что это, Барух? – Шабтай отозвался не сразу – после паузы, словно спохватившись. Прослушал, дескать.
– Мазган – кондиционер то есть…
– Да,
Его помыслами завладело насущное – инстинкт, точно спиралью пронизывающий наш мятущийся, лишенный парности в генезисе мир. Тягаться с ним – мука, стерпеться – может быть, если по силам бодаться с природой.
Звонок из синагоги застал внучку Баруха на работе врасплох, но, уловив суть дела, она помчалась к раввину йоханнесбургских литваков сломя голову.
В последние полгода жизнь Дины превратилась в фиолетовый ад. Спрашивается, почему не в кромешный, а с подсветкой? Из сто двадцати, которые ее соплеменники на день рождения желают друг другу, отмерила лишь двадцать пять.
Внезапно ушедшая из жизни мать взвалила заботу о деде, полупарализованном, пережившем инсульт старике. Память несчастного словно рассекло на две неровные доли, в грубом соотношении один к двум. Начало пути – отчий дом в Паневежисе и первые тридцать лет в Литве – оголились до мельчайших подробностей, большая же часть судьбы – эмиграция, прорастание корней и обретение Земли Обетованной – перемешались, как шары в барабане лото. Сознание выпускало их по капризу и, понятное дело, по большей мере не те. Нанятых двух чернокожих сиделок дед выставил, а, очутившись в богадельне, пустился во все тяжкие. В итоге Дине пришлось его вернуть домой.
Иронизировать тут не столь неэтично, как не над чем. В Паневежисе тридцатых цыгане – большая экзотика, а негры – тем более…
О серьезности намерений Шабтая, назвавшегося Ароном, говорил его расквашенный, пошедший лиловыми оттенками нос. Не склонная, как и большинство женщин, к занудству психоанализа и отталкивающаяся лишь от предметных истин Дина, едва взглянув на пришельца, заключила: Арон готов сию секунду поселиться у деда и, пусть временно, впрячься в доведший ее до отчаяния труд. И вопреки досаждавшим ее в пути сомнениям, оказалось, что идея раввина не химера или глупая удочка, на которую достопочтимый служитель культа попался.
Рассудительную Дину не интересовали ни туманные мотивы Арона, путано поведанные раввином, ни прочая обволакивавшая событие шелуха. Ей достаточно было объять, что Арон – пусть оступившийся где-то, но с виду нормальный молодой мужчина, который нуждается в содействии не меньше, чем ее досаждает бремя забот.
Так выглядел лишь каркас события, хоть и пустотелый, зато весело поскрипывавший в лихорадке момента. Главное в самоощущениях девушки было то, что от пришельца исходило обаяние, которое могло минуть разве что черствую или мужеподобную женщину.
Он ничем не походил ни на развязных, провинциально шумливых израильтян, ни на напористых, расчетливых собратьев по обе стороны Атлантики. Ненавязчивость и застенчивая угловатость выдавали в нем посланца иных, укрывшихся за дымкой преданий краев.
