Нахмурил брови Тутуль-Шив, недобро взглянув на незваного гостя. Сначала он хотел проучить наглую птицу, но передумал:
— Все мои недруги давно повержены, мое войско самое сильное в Землях фазана и оленя. Что же может мне угрожать?
— Много бед ждет тебя, великий халач-виника, — сказал орел. — Враги тебя окружают, не друзья, сеют повсюду смуту, смерти твоей желают.
— Откуда тебе это известно?
— Долго кружу я над Страной низких холмов, многое примечаю…
— Вот бы и мне крылья, как у тебя, чтобы убедиться в твоей правоте.
— Свари снадобье из растертого глаза попугая со щепоткой травы, из амулета, что у тебя на груди, и выпей его. — С этими словами орел исчез.
Наутро Тутуль-Шив и вправду обнаружил в амулете Кукульцина желтоватый порошок. Немного поразмыслив, он решил воспользоваться советом таинственного гостя из своего сна. И вот уже которую ночь его преследовали странные видения, будто бы он, превратившись в попугая, летал над своими владениями, осматривая границы государства. Сны были настолько правдоподобными, что, пролетая над какой-нибудь деревушкой, он мог наблюдать, как у себя во дворе крестьянин приносит в жертву богам индюшку. Халач-виника мог даже слышать, как крестьянин просил у богов прохладного дня и защиты от своей сварливой жены, так как ахмен, прибывший к ним из Ушмаля, объявил завтрашний кин последним в сборе маиса, а из-за болезни жены и стоявшего все это время зноя они не успели убрать и половины урожая.
Вроде бы обычное утро простолюдина, и все же эти сны пугали халач-виника. Предыдущей ночью, уже в привычном для себя облике попугая, Тутуль-Шив стал свидетелем того, как в деревне в честь рождения наследника в семье чиновника местный театральный деятель ах-куч-цуб-лаль руководил представлением широкоизвестной драмы «Рабиналь-Ачи», в которой повествовалось о подвигах одного воина, суде над ним и принесении в жертву. И всегда готовые к развлечениям простолюдины набились в общинный дом пополь-на, чтобы посмотреть, как счастливый отец играет главного героя этой театральной постановки. Он уже хотел было повернуть домой, как вдруг откуда-то сверху до него донесся шум крыльев, рассекающих полотно ночного неба. Не успел Тутуль-Шив опомниться, как выросшая из темноты крылатая тень одним ударом сбила его на землю, еще не остывшую от дневного зноя. Оглушенный и беспомощный, зажатый в тиски сильных когтистых лап, теряя сознание, он ожидал скорой гибели. Еще через мгновение, которое поверженному Тутуль-Шиву показалось вечностью, до его помутившегося сознания донесся нарастающий грозный клекот, давление лап на его шее ослабло и он наконец вздохнул полной грудью. Придя в себя, халач-виника увидел, как две птицы — сова и орел — сошлись в смертельной схватке, кувыркаясь по земле или продолжая свой кровавый поединок в воздухе. Орел брал верх, изловчившись, он нанес сильный удар клювом в совиную голову. Тутуль-Шив увидел, как брызнула ее кровь. Издав полный отчаяния и боли крик, сова скользнула в ночь, и только в бледном свете восходящей луны еще можно было различить ее быстро удаляющийся силуэт. Орел и вовсе исчез, а когда Тутуль-Шив в холодном поту проснулся на своем ложе, то обнаружил на шее кровавые следы когтистой лапы.
Этой ночью к нему прилетел тот самый орел. Прячась в листве дерева рамон, халач-виника с любопытством наблюдал, как под кроной один его батаб, воровато поглядывая по сторонам, закапывал сосуд с драгоценностями. Еще раз убедившись, что за ним никто не следит, сановник, соблюдая предосторожности ночного вора, направился к себе в дом.
— Хочешь узнать, откуда у Тумуль Кин Йоки это богатство? — вдруг услышал халач-виника позади себя чей-то голос.
От неожиданности Тутуль-Шив пошатнулся. Он даже забыл, что умеет летать, и чуть было не сорвался с дерева. И обязательно бы упал, но перед самым своим падением почувствовал, как чье-то заботливое участие удержало его на ветви. Ни живой ни мертвый от страха он обернулся. Рядом с ним сидел орел, который спас ему жизнь прошлой ночью.
