— Должность обязывает, — скромно сказал Сокирник.
Они сели на верблюжье седло.
Табунов. — Галстук прилепи к луне.
Ванька-Встанька. — Я тебе марганцовочки принесу или медного купоросу.
— Ты похож на полнолуние.
— Ну, ты тоже разлопался.
— Не хами, Ваня! Товарищ начальник конного двора.
— Начальник! А что? Худо у меня? Люди заходят на конный двор отдохнуть душой и телом.
— Не задавайся. Будь первым среди трудящихся, не среди начальства. Помни. Будь без меня, как со мной.
— Ты что задумал, Виктор?
— Слушай и молчи. Не знаю, был ли до меня подобный отшельник…
— Не отшельник ты, Виктор! Ты гордого ума человек и немножко бабник.
— Кажется, это моя последняя исповедь на верблюжьем седле, под одичалой луной. Здесь, в туркменских далях, я жил, я думал, я действовал бесстрашно, пылко. Теперь возникло страховидное начальство, страшное рыло; оно станет насаждать страх. Нет пакости, на какую не было бы способно это воинствующее рыло!..
— Ты уходишь?
— Я не хочу быть заплеванным. Стыдно помогать господам прохвостам. За тысячи лет человечество истребило во много раз больше идей, образов, мыслей, откровений, нежели сохранило их…
— Ты здесь все кончил, Виктор?
— Все. Даже больше. Любовь. Даже больше. Книги оставил.
— Подожди денька два, Виктор. Дела надо сдать. Конный двор не портки. Хозяйство.
— Благородно, Иван, и бессмысленно. Ты на прочном пути, чистые люди уважают твой труд, береги его без колебании. Ты живешь теорией и практикой малых дел, а я максималист по натуре. Понятно?..
— Ни хрена не понимаю, Виктор!
— Задница, отставшая от века!
Ослы стояли, мудро развесив уши. Длинная, смуглой масти, ослица подошла сзади к Табунову и обнюхала его.
— Отстань! — Табунов оттолкнул ослицу. — Я ишак. Ишак слышит раньше, чем люди, и я тоже.
— Начальнику конного двора не пристало бежать.
И справку мио надо.
— И жену непорочную надо, и квартирку миловидную надо, и полочки лакированные надо, и на полочках — статуэточки подкрашенные. Аквариум с золотыми рыбками тебе не надо?
— Настасья Степановна, секретарша, шепнула: мне премию дадут.
— Ты, Ваня, невинный человек, простоволосый Адам. Я отбываю, Ваня. Через три часа.
— Как я без тебя жить буду, Виктор! Кто будет мне мозги вправлять?
— Совершенствуйся и не задирай башку. Не будь звездочетом!
— Он удерет на заре, с утренним поездом!
Напрасно Мария Шавердова убеждала Питерского ехать с ней в поселок — уговорить Табунова остаться в хозяйстве.
У Питерского смута возбужденных чувств — не возмущенная вельможность, нет, а сплетение трех чувственностей: прелесть одиночества с отзывчивой женщиной, которая "все понимает", сладкое одиночество сна и детская боязнь жены.
Но Надежда Мефодиевна Питерская не была ревнивой.
Напрасно вы, Михаил Валерьянович, опасались завистливой подозрительности своей жены: древним недугом она не страдала. Логика ваша мучительна: "Я человек, я ревнив; моя жена — человек; следовательно, и она ревнива!" Вы пугались призрака, призрачной выдумки своей; вы не очень верили в жизнь, в преизбыток ее противоречий, в бесконечность их противосочетаний.
Напрасно!
Напрасно вы отказались от ночной поездки в поселок, с Марией Шавердовой.
Табунов ушел.
— Чего ради мы прикатили на станцию ни свет ни заря? — спросил Юрочка.
— Безопасности ради, сынок!
— Перед басмачами ты героически держался, папа!
— Один раз можно быть дураком, дважды — не стоит.
— До поезда — уйма времени! Что делать, ума не приложу.
— Сыграем в "подкидного".
— Не чувствую в этом эстетической необходимости.
— Нахватался блатных слов у Табунова!
— Папа, Табунов — гений?
— Босяк!
— Бабушка сказала бы: "У папы опять завихрения мозга!"
— Твоя бабушка — дура пожилая, а Табунов — босяк, даже проводить не пришел, трепло, нахал, зря хотел я назначить его старшим специалистом совхоза: пост пустует, а Табунов — проворный докладчик, все понимает, пройдоха, с ним дружить бы и дружить! Блестящая сволочь!
— Ты уступаешь ему, папочка?
— Опыта у меня больше, но он здорово начитался! Когда бродяги успевают читать?
— У них нет бабушек: сидят, развалившись, в библиотеках и читают толстые книги.
На станцию приехали Виктор Табунов и Ванька-Встанька.
— Пожрать здесь нечего!
— Проживем на нервах. Главное в жизни — устойчивость общественного положения, мон шер. Мы честно втерлись в передовое общество, где раздают награды, распределяют славу, составляют протоколы, ставят печати, дают под зад коленкой не по старинке, а с предупреждением, — это очень мило и культурно!..
— Никакой музыки мне не надо с тобой, Виктор, ты, как гармонь, заливаешься — и все в лад, слушать тебя — такое удовольствие, что и жрать не хочется.
— Да? Благодарю. Я человек гармоничный. Причины чисто биографические: битье, мытье и катанье — вот мое краткое жизнеописание. Искусство всегда познавательно, биографии современников всегда поучительны.
Чуть свет Кабиносов разбудил замдиректора. Кабиносов.
— Вы хотите сохранить Табунова? Питерский. — Виктора Романовича? Да, конечно!
Кабиносов. — В таком случае дайте ему возможность отсидеться от страстей, пожить с книгами.
Питерский. — Так необходимо быть одиноким?