— Мысль Табунова запачкана, умные книги очистят ее, он вновь поверит в людей.
— Я сам в них не очень верю.
— Живая вера ровной жизнью не живет!
— Я дам Табунову командировку в Ашхабад, в Туркменкульт, на десять суток.
— Спасибо за Табунова, Михаил Валерьянович!
— Я делаю это в интересах хозяйства. Я кровь проливал и вшей кормил, а строго социализм на мешках директив. Это — научный социализм?.. — вскричал Питерский.
— Люди копили социализм издавна, бессознательно. Никто не знает, как строить его. Надо воображать, мечтать — и знать, знать, знать! Меня научили учиться всегда! Этим я обязан старикам профессорам Михаилу Федоровичу Иванову и Ивану Ивановичу Калугину.
Кабиносов поспешил на станцию.
Кабиносов. — Почему вдруг уезжаете и зачем нашим лучшим людям ломаете мозги?
Антиохов. — То есть позвольте! С кем вы разговариваете? Я — Антиохов.
Кабиносов. — Я — старший зоотехник Кабиносов!
Антиохов. — Пожаловал наконец! У вас не хозяйство, а дом терпимости, беспутство, безобразия, басмачи! Где директор?
Кабиносов. — Задал лататы!
Антиохов. — В Ашхабад? Жаловаться? "Башуста, бисмилла, туркменчилик, хвала аллаху за ислам…" Номер не пройдет, на-кось выкуси, у меня тоже связи!
Кабиносов. — Директор Артыков ушел на дальние пески, на свой колодец. Наверное, драпанет за кордон.
Антиохов; — Басмач!
Кабиносов: — Табунов покидает хозяйство. Из-за вас.
Антиохов. — Скажите вашему Табунову: отдам под суд!
Кабиносов; — Вон сидит Табунов, сами скажите!
— Нет, я должен умолять Табунова! — вяло, с досадой произнес Антиохов, встал и пошел.
Приблизился. Осмотрел Табунова. С головы до ног. Пятясь, отошел. Вновь настороженно, хитро, начальственно осмотрел. С ног до головы.
Антиохов: — Поработайте здесь полгодика, и я возьму вас к себе, в Ашхабад.
Табунов; — Аллах, мой аллах, как вы любезны, но я привык к песочку…
Антиохов. — Довольно паясничать, пора вам, Виктор Романович, в обществе утверждать себя.
Табунов; — Здесь простор и поэзия: какие женщины, какие лошади, какое легкое начальство!
Антиохов; — В столице — театры, новости, всякие возможности, ресторанчики!
Табунов. — Столица там, где Виктор Табунов. Omnia mea mecum porto! Я увлекаюсь всем, всех увлекая. Столица — это я!
Антиохов; — Вредна гордыня для карьеры…
— Заткнись, вельможа! — сказал Табунов.
Антиохов открыл рот и занемог беззвучным, бесконечным смехом, не мог остановиться. Замирая, содрогаясь, он хохотал — немой.
— Папа выключил мозги! — закричал Юрочка.
— Ваня, — отчетливым, грозным голосом сказал Табунов Ваньке-Встаньке, — осади гражданина!
— Почему вдруг… — Антиохов задыхался.
— Я думал, вы грозный, а вы просто бедный! — сказал Кабиносов. Он подошел солдатским шагом к Табунову. — Бывает!.. Заело, Виктор Ромэнович?
Табунов (передразнивая зоотехника). — Заело, заело… Плешивые разговорчики! Хотите, мы с Ванькой-Встанькой случайно пихнем Антиохова под поезд?
Кабиносов. — Крупное начальство — паровоз остановится. Питерский даст вам командировку в Ашхабад.
Табунов. — Все свои книги я — на память вам и доброму Елю. Мне с вами было хорошо.
Кабиносов. — Спасибо, Виктор Львиное Сердце!
Табунов. — Бывший! Надувательская земля! Я прожил яростно! Влюблялся в дела и ум человека, ненавидел барство, косность, доверял всякой сволочи — и бит был нещадно. Доверчивые недолговечны. Лев разочарован.
Кабиносов. — Львиный драп?
Табунов. — Отступаю перед силой ничтожества. Я хочу строить социализм, а они — Антиохов и шакалы — социализмишко! Они произошли не от "Авроры". Явление полнее закона, сказал Гегель. Классовая борьба разнообразнее, дальновиднее всех книг. Она не погребена, она притаилась — и вздохнет, как спора, там, где ее, стерву, давно списали в расход. Пролетариату нужен социализм живой как жизнь, социализм неоскудевающих просторов и неведомых сил. Мы с Антиоховым — не друзья!
Кабиносов. — Что вам сделал Антиохов?
Табунов. — Я взглянул сквозь него в будущее и увидел розовую мерзость — жирное счастье вечного обывателя. Я драпаю.
Кабиносов. — А товарищи?
Табунов. — Античный раб ненавидел античного бюрократа так же, как я — товарища Антиохова. Ваня понимает меня. Пусть остальные поймут. Я не могу мыслить "от себя до себя". Какое смрадное имя — Антиохов!
Кабиносов. — Что сделал он вам?
Табунов. — Занятно! Ничего. Нельзя и морду набить — так он возлюбил меня, дохлятина! Я удивлен самим собой: поистине какое мне дело, будут жирные пятна портить первые страницы социализма или нет! Мечта столетий — в лапах обывателя!
Табунов был вспыльчив; и мысль его вспыльчива; от столкновений она оживлялась, разгоралась, расцветала.
Табунов любил яркую, ясную силу своей мысли, он ценил остроту беседы, крупный, зрелый спор, когда собеседники одаренно отличают главное от придаточного. Такие собеседники редко встречались, и мысль Табунова не оживлялась, не обновлялась неделями, месяцами; наступало безмолвие мысли, и Табунов был несчастен.
В мышлении счастье. Табунов был падок до счастья, он не знал мудрой сдержанности, он лакомился яростью умных бесед.