С двумя старшими сыновьями, Рахманом и Аллаяром, старик некогда служил Илли Мирахуру Шир Непесу — самому умному баю в бурдалыкских степях. В тридцатом году Илли Мирахур-бай бежал со своими стадами в Афганистан, и Рахман бежал с ним. Аллаяр остался с отцом; во время несчастного бегства Илли Мирахура Аллаяр угнал его любимого жеребца. Жеребец поступил в колхоз, а через некоторое время Рахман вернулся за ним из Афганистана. Но Аллаяр уже был старшим конюхом при колхозном жеребце. Всю ночь братья пили чай и спорили, кто из них прав; на рассвете Рахман ударил Аллаяра палкой по голове и повел жеребца из конюшни. Долго скакали колхозники по его следам, а когда начали настигать, Рахман перерезал горло коню. Тогда старик прило жился из старого длинного ружья, из каких бьют джейранов, и убил сына.
— Конь мне был больше сыном, чем Рахман, — сказал старик.
Метелин взволнованно зевнул и поджал под себя ноги.
Третий сын старика, Курбан, был ловкий и хитрый парень, он все понимал и ничего не боялся. Дейхане звали его Курбан-жулик. Он служил батраком у Агахана-ростовщика. Агахана лишили прав. Курбан сказал ему: "Устрой поминки по усопшим родителям, хороший той, позови всех дейхан аула, и они будут говорить за тебя". Агахан устроил богатый той, дейхане хорошо поели, а утром Курбан сказал им: "Видали, какой Агахан богатый, надо отобрать у него воду и землю и выгнать из аула". Дейхане так и сделали. У Агахана от злости помутился разум, и он зарезал Курбана.
— Жаль его, — сказал старик, — самый веселый был из моих сыновей.
Ораз с дядей работал в колхозе. В то время некоторые колхозы были так плохи, что лошади их отвыкли от люцерны. Однажды летом по большой дороге ехали на машине начальники и у обвалившегося мостика увидели труп человека — он был наполовину голый и совсем тощий. Труп перевезли в город, доктор осмотрел его и сказал: "Умер от голода". Это был Ораз, ему исполнилось пятнадцать лет. Его колхоз был недалеко от афганской границы, и вскоре на границе поймали троих бежавших из этого колхоза; один бай, один ишан и табиб — знахарь. С ними поговорили как следует, они признались, что однажды схватили Ораза в джангилях, завязали ему рот и руки, опустили в сухой колодец и стали ждать, когда он умрет от голода. Ораз умер через четыре дня, и баи бросили его труп на большую дорогу: пусть думают, что люди умирают от голода в колхозах Туркмении.
Додур был тихим человеком и хорошим пастухом. Он встретился со смелой женщиной, ее звали Бал Саят. Девочкой ее продал Кака-баю двоюродный брат. Баю было восемьдесят лет или больше, и она играла вместе с его детьми, но однажды Кака-бай взял ее к себе на кошму. Бал Саят была испугана байской любовью, переоделась мальчиком и убежала. Она шла песками, встречая на пути стада джейранов и одичавших верблюдов, которые сами паслись в отдаленных углах пустыни, и обессилела в сыпучих буграх, когда ее подобрал караван, шедший в оазис с грузом каракулевых шкурок; плыла на каюке по Амударье и наконец достигла Чарджоу. Но и в Чарджоу было страшно, и Бал Сант осталась в одежде мальчика, чтобы ее не нашли. Есть ей было нечего, она за хлеб стала служить мальчишкой — бишарой — на побегушках у другого бая, ушла от него, таскала кирпичи, работала на хлопке, была пекарем, попала в пески, подпаском в каракулеводческий совхоз, и встретилась на колодце с Додуром. Бал Саят была веселая, приветливая с пастухами. Додур любил веселых мужчин и стал ее другом, пока она не упала с ишака, провалившегося в суслиную нору и не повредила себе ноги. Ее положили в больницу. Додур не оставил в одиночестве своего друга, ухаживал за ней, и она полюбила Додура, открылась ему в больнице, и Додур узнал, что его друг — женщина. Бал Саят поправилась, они женились и были так счастливы, как никто на этой недолгой земле. Но однажды Бал Саят заболела тифом и умерла. Сердце Додура не выдержало, он начал глотать терьяк, чтобы не помнить Бал Саят мертвой, высох, стал глупым и ушел куда-то далеко.
— Мне неизвестно куда, — устало закончил старик, ногой расшевелил угли и стал греть ладони над потухшим костром.
Зеленый рассвет вставал за холмами, на небе вырос черный камыш; у овчарни стал виден круп коня. Метелин простился со стариком и сел в седло. Жеребец застоялся и рвался вперед, но Метелин держал его.
На конном дворе уже наступило утро. Конюхи чистили лошадей и выбрасывали подстилку из окон конюшни. Слышался перестук копыт, звенели недоуздки, от свежих куч навоза струйками подымался пар, пахло русской деревней.
Метелин удивился, увидев посреди двора Кулагина; он прыгал на одной ноге, садясь на серого высокого копя.
— Андрей Петрович, вы чего тут спозаранку?
— Михаил Павлович! — радостно закричал Кулагин и соскочил на землю, не коснувшись седла. — Где же вы? Ваша жена ко мне приезжала. Шофер устроил такую панику…
— Напрасно! Я был в овчарне. Ездил в долину, проверил старика… Хороший старик!
— О, старик замечательный, — сказал Кулагин, развеселившись, — мы с ним как-то вдвоем жили на колодце.
— У него пять сыновей умерло, бедняга!
— У старика? Пять сыновей?