— Умерли, трое живы. Он мне всю ночь рассказывал.
— Да у него никаких никогда сыновей не было! Холостяк, выдумщик, его все пастухи знают! Рассказчик, небылицы выдумывает, замечательный старик… Михаил Павлович, мне же поговорить надо с вами… впрочем, нет, как хотите!
— Не может быть, — сказал Метелин, — чтобы старик мог так выдумать? Зачем?
— Он не может не выдумывать. Фантазер. Вы вернетесь?
— Вернусь.
Солнце показалось над холмами, когда Метелин подъезжал к дому. В окнах его квартиры горел свет. Жена выбежала ему навстречу и припала к груди.
— Мне сказали… Где ты пропадал всю ночь? Я думала…
— Ну, полно, Люба, — проговорил Метелин и увел плачущую жену в комнату.
Над долиной стоял закат, на холмах, отчетливые в свете заката, паслись овцы. Молла При медленно поднялся на холм и сел на камень. Вокруг была тишина, и в тишине — шорох сухой травы под ногами овец. У камня, на холме, Молла При заметил конские следы. Они были глубокие, копыта разорвали стебли трав.
"Что, если басмачи?" — подумал старик и улыбнулся своей пугливой мысли: если нападут, что он может сделать? Сыграть песенку на дудке?
Молла При никогда не был героем. Большой нож он носил для дынь и ягнят. Когда-то он шел с Красной Армией через пески и миражи на Серахс, бойцы падали, другие шли вперед, и Молла При удивлялся их солдатскому терпению, но сам никогда не чувствовал тяжести родной винтовки.
"У меня плохие овцы, — улыбаясь, подумал Молла При, — что пользы разбойникам от плохих овец? Никому от худых овец нет пользы".
Молла При много выдумал в своей жизни сказок, небылиц, рассказов и снов, много слыхал, много в жизни видал, весело путал места, события и годы. Весь мир, известный ему, был его собственностью. В этом мире он чувствовал себя больше чем аллахом, он заставлял людей и события рождаться вновь.
Молла При сидел на холме, забыв об овцах. Хорошо было сидеть на теплом камне, под высоким закатом, придумывать сказки и тихо посмеиваться легкой своей выдумке.
Ночь была, как всегда, в тишине, только издали доносился лай собак. У входа в долину стояли тополя, отблеск ночи лежал на рельсах. Вдоль насыпи спал поселок.
Тина сидела на кровати в длинной ночной рубашке и заплетала косы. Кулагин читал. Чтение книг не по специальности жена считала развлечением: заплетая косы, она болтала ногами и говорила восторженно и удивленно, как девчонка. День был тесным, переполненным впечатлениями, нужно было перед сном поговорить о самом удивительном: о лошадях, о старике в долине, дынях, овцах, пустыне.
— Перестань, Тинка, — сказал Кулагин, — целый день ты пристаешь ко мне со всякой ерундой, дай спокойно почитать.
— Ну, ложись, поговори со мной.
— Спи!
— Никогда не поговорит.
Жена заплела две косички, вытянулась под простыней и сразу заснула. Сон ее был тихим, даже дыхания не слышно. Кулагин догадался, что жена спит. Им овладела зависть к спящему человеку. Он снял сапоги и задул лампу.
В окно постучали. Кулагин удивился и замер в ожидании. Постучали второй раз — настойчиво, грубо.
В окне было темно. В темноте чуть выделялось незнакомое лицо. Из темноты донесся глухой голос:
— Товарищ… беда!
Кулагин задержал дыхание и носом прикоснулся к стеклу. Он увидел ствол тополя и лицо Семена Чика с разинутым ртом.
— Овец угнали… басмачи!
— Что? — закричал Кулагин.
Окно не открывалось.
— У конюшни собираются, идите скорей!
Портянки были еще влажные, сапог не налезал и бился о пол.
Жена проснулась и села на кровати.
— Что такое? Что случилось, Андрюша?
Кулагин молча натянул сапоги, встал, притопнул каблуками и торопливо затянул пояс на гимнастерке.
— Только не волноваться, спокойно! Басмачи угнали овец, ничего еще сам не знаю.
— Ой!
— Винтовку и патронташ, быстро!
Жена босиком скользнула в кабинет, на пол посыпались, стуча, патроны.
Женщина появилась с винтовкой, глаза — в тревоге.
— Разбуди хозяйку, — сказал Кулагин громко, — огня не зажигайте. Хорошо, хорошо…
В поселок уже проникла тревога: в окне за тополями возник огонь и погас, стукнула калитка, по соседней улице пронесся одинокий галоп, за ним рассыпался лай собак; собаки невесело залаяли по всему поселку.
Чик осветил фонарем Кулагина и быстро пошел. Свет фонаря ложился на дорогу то далеко впереди, то у самых ног: пыль дороги подымалась вокруг фонаря, иногда в его скользящем свете появлялись и вырастали серые стволы тополей.
— Всю баранту к границе погнали, — сказал Чик, мотнув головой, и пошел быстрее. — Догнать бы басмачишек, давно постреляться охота! — добавил он и побежал.
Кулагин за ним.
Молла При любил поспать. Сны у него были хорошие, иногда детские, что-нибудь небывалое: слоны величиною с жука-навозника, львы, беседующие с человеком: "Салам аллейкум, лев!" — "Валлейкум асалам, человек, какие у тебя новости?" Или — лисичка-плясунья: пошла лисичка погулять к реке, а на берегу стояла красивая женщина, увидела лисичку и стала наблюдать за ней; лисичка видит, что ею заинтересовались, и проплясала весь день.