Месяц скитались мы по пескам, разыскивая кочующие стада и принимая овец. Мы работали под солнцем, в поту и пыли, иногда голодали, спали в байских кибитках, под шелковыми вшивыми одеялами, или на песке, завернувшись в козьи шубы, и курили в усталом молчании у высоких вечерних костров. Были дни, наполненные строгим поскрипыванием седла, и голубые ночи, ветры, бугры за буграми, пустыня. Только солнце, наши тени и мы.
Так прошел месяц с лишним.
Обветренные, грубые, веселые, привыкшие к лишениям, жадные к новостям, мы вернулись к колодцу Шура-кую и лежали на знакомых кошмах, в шалаше, мечтая о близком городе, городских обыденных встречах.
Ораз Нияз готовил нам зеленый чай и обильный плов.
Нас вызвали из шалаша.
Стадо спускалось в котловину. Под голубым небом, по желтому склону россыпью двигались овцы. Даль была легка и прозрачна. Полуденный простор пустыни, сияющий высоким солнцем, волновал и томил, как жажда. Нас окружал мир света, воздуха, горячих красок.
Пастух у колодца играл с двумя псами. Это были знаменитые псы — черный Караджа и белый великан Сакар. Короткошерстные овчарки могучего сложения. Летом тридцатого года, вместе с отборной ставкой каракульских овец, они совершили путешествие из туркменской пустыни на международную выставку — и удостоились медали.
Псы скакали и подымались на дыбы. Черный Караджа казался тенью белого Сакара. Пастух стоял к нам спиной. Он размахивал руками, шатаясь под бурным собачьим натиском. Движения его были порывисты и неуклюжи.
Мы подошли к колодцу.
— Эй! — закричал Парчагин.
Псы, вздрогнув, затихли и медленно, со спокойной угрозой, отошли к бассейну. Постояли. Потом легли в свои ямки и, вытянув морды, стали следить за нами непримиримым взглядом.
— Батыр! — сказал Парчагин и схватил обернувшегося пастуха за плечо.
Батыр Эюб Гуссейн стоял перед Парчагипым, длинный и сутулый. Пальцы его рук дрожали. На нем был брезентовый плащ и бязевая рубаха, опоясанная красным платком. На голове — серая чалма, неумело завязанная. Из-под чалмы торчали большие бледные уши, прежде скрытые тряпьем. Зеленоватая кожа его лица покрылась нездоровым загаром.
— Салам аллейкум, Батыр! — задорно проговорил Парчагин и хлопнул пастуха по правой ладони. — Какой нарядный стал!
Батыр, смутившись, отвернулся.
— А я все собирался о тебе узнать.
Пастух опустил глаза.
— Иолдаш Парча — очень хороший адам!
— Ты что же сегодня — не работаешь?
— В-вахадной!
В голосе Батыра мне послышалось самодовольство.
Парчагин усмехнулся и с веселым удивлением мотнул головой: черт его знает, какие интересные штуковины бывают в жизни! И сразу стал серьезным:
— Терьяк куришь? Или бросил?
— Чуточку курит. Запас кончает, — покровительственно промолвил сзади нас почтенный овцевод Ораз Нияз.
— Стадо топает!
Светлана — маленькая женщина с белой кожей и подстриженными волосами — звонко засмеялась и пошла по тротуару, постукивая каблуками. Глаза у нее были зеленоватые, ресницы черные.
— Девчоночка! — прошептал ветеринарный врач, улыбаясь ей вслед, тронул лошадь и выехал на шоссе, за колонию.
Стадо заворачивало из степи на улицу.
Впереди на вороном жеребце ехал зоотехник Волков, за ним с лукавым спокойствием шагали старые козлы и шло, волнуясь, черное и белое стадо.
Светлана остановилась. Волков сидел на коне подбоченившись, в пыли за ним качались папахи пастухов, злые псы жались к их ногам.
Конь пошел поперек улицы, лицо Волкова окаменело, как у капитана, подплывающего к родным берегам.
Из-за угла выехала мажара.
— Стой! — крикнул Волков и поднял руку.
Возница в удивлении натянул вожжи. Волков стал рядом с мажарой и пропустил стадо мимо себя, как на параде.
За козлами шли белые ангорские козы, каракульские и мериносовые бараны, отягощенные крутыми рогами, и до самой степи теснились овцы с ягнятами. За стадом ехал высоко нагруженный фургон.
Стадо перекочевывало на эйлаги.
— За мной! — сказал Волков, торопливо улыбнулся Светлане и проехал по тротуару.
Встречные останавливались и с любопытством смотрели на переселение овец.
— Чьи это?
— Государственной племенной овчарни, — ответила Светлана и побежала за Волковым.
Волков жил в немецкой колонии, на полпути между овчарней и горами, что светились на закате. У ворот дома он соскочил с седла и обнял Светлану.
— А я тебя во сне видала.
— Подержи повод!
— Он не убежит?
Волков отдал Светлане повод коня и распахнул двустворчатые ворота.
Двор был обширен; хозяин вышел во двор в расстегнутой жилетке, с трубкой и улыбнулся Волкову: за овечий ночлег и сено уже было заплачено, хозяин уважал Волкова и его семью за то, что они были чистоплотные, честные люди, имели свое пианино.
Два старых козла недоверчиво заглянули в ворота. Пастухи закричали, стадо наполнило двор.
На террасу вышла старуха с белыми волосами, сложенными в старинную прическу, и властным лицом; в седых волосах сверкал непроданный бриллиант. Старуха прислонилась к перилам и с озабоченным вниманием оглядела двор.