Она делала все это бесшумно и плавно, с тем вниманием к удобству близких людей и заботливостью к мелочам их уюта, какие отличали женщин старых времен, занятых только семейными заботами.
В комнату, размахивая полупустой четвертью, вбежала Светлана.
— Мы пили за здоровье овец!
— Ты пила?
— Я наливала! Один старик похож на Дон-Кихота, он оратор.
— Какая странная профессия у Андрея Петровича!
Волков обошел двор, посмотрел, лежат ли у ворот собаки, заглянул в конюшню, подбросил коню люцерны и окликнул дежурного пастуха.
Комната его ослепила. За месяц, прожитый в овчарне среди торопливых забот, креолиновых ванп, стрижек пыльной шерсти, Волков отвык от ласковых рук и уюта. Комната была наполнена чистотой, спокойствием ярко освещенного вечера, от женщин чуть пахло знакомыми духами, старинные вазы отсвечивали синеватым светом.
— Очень хочется есть, Варвара Константиновна!
— Сейчас, дорогой, все будет готово.
Старуха вышла в кухню. Волков осторожно взял пальцами с тарелки ломтик колбасы, другой рукой обнял Светлану и прижал к себе.
— Как туманится в голове! — прошептала Светлана. — Я не знала, что от вина так хорошо туманится, теперь буду выпивать.
— Девчонка ты!
Старуха внесла на блюде жареное баранье жиго.
Она спокойно сидела за столом, согласилась выпить немного вина, молодые глаза ее блестели. Ее тело давно стало тучным и немощным, оно раздулось и увяло, но голова была светлая и легкая, лицо, измятое старостью, сильным и живым.
— Я пью за ваши глаза, Варвара Константиновна, — сказал Волков.
— Не смей больше пить, — проговорила Светлана, — ешь баранину.
Волков взглянул на растерянное лицо Светланы и расхохотался; за ним засмеялась старуха.
Светлана нахмурилась.
— Я ревнивая? Ну, говори, а то все кильки в тебя полетят!
— Светланочка, как тебе не стыдно!
— А зачем он трепется? — закричала Светлана со слезами в голосе и толкнула Волкова, который раскачивался от смеха из стороны в сторону. — Я тебя ненавижу!
— А говорила: полюбила с первого взгляда и до гробовой доски.
Светлана открыла рот и засмеялась с таким удовольствием, так полно отдалась радости смеха, что Волков тоже захохотал, а старуха стала вытирать глаза.
— Давно я так не смеялась, дети!
— Весело! — сказала Светлана, выскочила из-за стола и подняла крышку пианино.
— Сыграйте, бабуся, что-нибудь, пожалуйста!
Светлана поставила на пианино лампу.
Старуха надела золотое пенсне, села удобнее, с напряженным вниманием заглянула в поты, лицо ее сдержанно отразило глубокое волнение, застенчивость, страх, взгляд стал пристальным, суровым, она подняла голову и заиграла:
Очаровательные глазки, очаровали вы меня…
Я опущусь на дно морское, я подымусь на облака.
Старуха старалась играть хорошо, старалась, как девочка, лицо ее было сосредоточенным, брови сдвинуты.
Утро чуть начиналось, собаки спали у ворот, самый старый пес проснулся и неторопливо зевал, почесываясь, когда Волков открыл глаза.
Первое, что он увидел, — чистое лицо Светланы, ее тонкий нос и зеленоватые глаза; они смотрели на мужа с детской доверчивостью.
— А я выспалась! — громко сказала Светлана и перелезла через Волкова.
Волков, зевая, натягивал брезентовые сапоги. Очень хотелось спать, тело окаменело за ночь, но начинался новый день, стадо ждало своего пастуха.
— "Я первый пастух своего стада", — говорил Волков.
— Ты сейчас уедешь? — спросила Светлана.
— Пятый час! — прошептал Волков и в одном сапоге выскочил на террасу.
За колонией, где жили Волковы, ближе к горам расстилались холмы, на всхолмленной равнине росла высокая сытная трава. Волков хотел пройти равнину медленным гоном, с пастьбой, и остановиться на ночь у подножия гор. Пастухи поднялись на ноги, стадо беспокойно блеяло.
— Я провожу тебя до речки, — сказала Светлана, когда Волков кончил свой быстрый завтрак, вытер губы и взял нагайку.
— Нет, Светлана, не до тебя! Овцы в полдень лягут на отдых, я прискачу на часок. Ну, не грусти.
Открыли ворота. Волков, взмахнув нагайкой, выехал на улицу, за ним пошло стадо.
Последней прохромала рогатая овца, старик Хунчинос улыбнулся Светлане и кивнул папахой, проскрипел тяжелый фургон. Светлана выбежала за ворота; стадо колыхалось вдоль улицы, потом завернуло за угол.
Старуха поднялась с дивана. Лицо Светланы горело.
— Поставь-ка, милая, градусник.
— Я здорова.
— Светлана, делай, что тебе говорят!
Был день. Надо убрать постель, подмести комнату, приготовить сытный обед: наверно, Андрей Петрович прискачет, он любит поесть.
Старуха прошла в кухню, по-немецки чистую: печь под вытяжным колпаком, чтобы кухня не знала чада и ничем не пахла, светлая посуда, расставленная и развешенная в блестящем порядке, кружевные занавеси, мешочки и настенные сумки с вышитыми наивными надписями, кухня торжественная и сияющая — гордая отрада последних лет старухи.
Старуха зажгла керосинку и покачала головой, вспомнив, что Андрей Петрович уехал без чая, только выпил на дорогу стакан вина, поставила чайник на огонь, вернулась в комнату, взглянула на часы и вынула из-под руки Светланы градусник.