Ночь проникала в комнату; через дверь был слабо виден ствол яблони и две далекие звезды. Старуха села на круглый табурет. Ягненок подошел и понюхал ее ноги. Старуха погладила его и медленно приподняла крышку пианино. Лицо ее стало строгим, глаза сдержанно блеснули.
Очаровательные глазки, очаровали вы меня…
Я опущусь на дно морское, я подымусь на облака.
Днем у Конской щели бандиты поймали заведующего и убили его. К вечеру пастухи карантинной фермы в страхе разбежались, бросив свои кошмы и государственный скот.
На синей горе, очерченные закатом, долго были видны два последних беглеца. Ветеринарный врач Нелюдова смотрела на закат и била себя по ноге камчой, не чувствуя боли.
Беглецы скрылись за хребтом. Женщина на ферме осталась одна.
Джейранчик на паутинных ножках подошел к Нелюдовой и понюхал ее сапог. Сапог привычно пахнул конским потом, пылью и единственной в мире женщиной, какую знал джейран. Он мотнул головой и сделал на месте скачок.
Женщина улыбнулась и перестала смотреть на закат.
Пастухи оставили стадо у голубой реки. Две коровы брели по берегу к снеговым хребтам. У Нелюдовой дрогнула губа. Она сделала шаг вперед и тотчас же повернулась.
В раскрытых воротах, как в раме, стоял, любопытствуя, одноухий ишак. Из пастушьей юрты супоросная свинья тащила белую кошму. Двор был пуст. Женщина ударила ишака камчой и побежала к конюшне.
Вороной жеребец ветеринарного врача был высок и проворен. Он боком, волнуясь, вышел за ворота, торопливо заржал и, длинный, как тень, ворвался в прохладную степь. Женщина, пригнувшись, мягко сидела на неоседланной конской спине. Рыжие волосы ее растрепались, в пальцах путалась черная грива.
Длиннорогие коровы сразу остановились и с угрозой посмотрели на коня, выскочившего из сумрачной степи. Потом повернули и бок о бок, стуча копытами о камни, побежали обратно к стаду.
Далекое и пестрое, оно было видно женщине в овале качающихся впереди коровьих рогов. Стадо блуждало у берега быстрой реки. Оно приближалось к Нелюдовой сквозь ветер и запах трав, вместе со степью, несущейся под ноги коню. Коровы становились большими, пегими, красными — близкими, живыми.
Нелюдова загнала стадо во двор, спрыгнула с горячего копя и закрыла ворота.
День кончился. Трава потемнела.
Снаружи хижина выложена пастбищным строительным материалом — дерном; внутри были полумрак и блестящая выпуклость колб. Походная лампа с бумажным колпачком стояла на выструганном столе. От прикрученной лампы падал на женщину мягкий свет и вычерчивал под глазами тени. Нелюдова сидела на кончике табурета и слушала тишину. Рука ее, тонкая и грязная, лежала на белом столе.
На дворе вдруг завыл кобель Байкутан. Голос у Байку-тана был дикий. Он пел собачью песнь несчастья, один среди звездной ночи.
В дверь стукнули снизу: раз и два.
Кобель замолчал. Огромная тишина встала за плечами женщины. Тишина пробежала по спине и затылку и, как ветер, шевельнулась в волосах. Женщина прижала руку к груди и потянулась к лампе.
Стук повторился. За ним послышался низкий трубный звук. Нелюдова открыла дверь, и в лабораторию, озираясь, вошел джейранчик.
Он проснулся в укромной ямке между забором и лабораторией. Встал, потягиваясь, выгнул спину и увидел, что кругом — пустыня ночи. Завыла собака, и джейранчик пошел искать случайную свою мать, которая могла дать разбавленное коровье молоко и ощущение покоя.
Нелюдова взяла беспомощное животное на руки и двумя пальцами погладила жесткую шерстку на лбу, меж роговых шишек; потом поцеловала… "милый!" — и усмехнулась внезапной своей нежности. Джейранчику была приятна теплота женской груди, но пугала неустойчивость положения, и он задергал ногами. Женщина поставила его на глинобитный пол и потушила лампу.
Небо было расписано звездами. Ясно выступали гладкие туши коров. Женщина шла через двор, и большие уши джейранчика чутко двигались подле ее юбки. Сквозь тишину, притаясь, шумела речка.
Байкутан, заносчивый кобель с коварными ухватками, подошел из темноты и понюхал знакомый белый джейраний зад. Джейранчик подпрыгнул и прижался к ноге Нелюдовой. Женщина остановилась: в движении маленького животного была волнующая доверчивость. Тоскующий кобель угодливо изогнулся и лизнул руку Нелюдовой.
В своей хижине Нелюдова зажгла "летучую мышь" и поставила из предосторожности фонарь на пол. Под деревянной койкой, крытой телячьими и волчьими шкурами, в неясном свете показались старое голенище, истертое путлищами стремян, клочья оранжевого потника, лакированная туфля, забрызганная навозной жижей, пропыленный чемодан и граммофонная труба. Нелюдова сбросила с плеч измятую кожанку, закрыла глаза и опустилась на койку.
Джейранчик нетерпеливо сунулся к женским ногам. Женщина взяла со стола бутылку и вдруг проговорила с силой и отчаянием:
— Сволочи!
Джейранчик сосал молоко, восторженно трубил и стучал копытцем.
Кобель лежал у порога открытой двери. С собачьей самоуверенной деловитостью он сторожил до рассвета тишину ночи.
…Ночь.