На дворе разостланы огромные тени. В тени лежит стадо. Тень рассекает крайних коров пополам. Дверь в пекарню открыта. Нелюдова остановилась посреди двора, у пастушьей юрты.
Коровы жевали, и это был единственный звук. Тишина была бесконечной. Никого. Черное небо, размеченное звездами, застывшие коровы, двор, усеченный углами строений. Ни одного человека. Так пусто и тихо, что нельзя громко вздохнуть. А вчера в юрте волновался огонь. Пастухи говорили усталыми голосами, и сдержанно пересмеивались подпаски. Если заглянуть к людям в дверцу, можно в тесном полумраке увидеть улыбку, белые зубы, озаренные костром, и приветливое движение черных фигур. Кто-нибудь сказал бы: "Иди, доктор, чай кушать!" — и она села бы против входа на кошму, среди сапог, вдыхая домашний запах овчин, кумыса и пота.
Юрта чернеет, как памятник. Звезда скользит по краю неба сверкающей чертой. Чем кончится эта безлюдная ночь?
Нелюдова обошла двор и прислонилась к воротам. Отсюда было чуть слышно, как река разбивалась о камни. Такое же отдаленное звучание доходило из глубины Конской щели. Нелюдова вспомнила Конскую щель, на дне которой над белым потоком летают птицы, и одинокую смерть заведующего фермой.
Ночь расстилалась над воротами в звездах и тишине. Нелюдовой стало холодно. Она стиснула руки и быстро пошла к себе в комнату. Надела полушубок и до зари просидела на пороге рядом с Байкутаном.
Был полдень, когда на конце долины, справа от снегового обломка, показались трое верховых.
Над степью стояло легкое солнце, и цвели холмы. У ворот фермы Нелюдова чистила вороного коня. Голова его была задрана вверх на развязках; на крупе и спине черная шерсть отсвечивала золотыми искрами. Щекотливый жеребец безумным глазом косил на строгие руки женщины, наваливался боком, стонал и поджимал зад.
Долговязый Байкутан сидел в воротах и с презрительным любопытством наблюдал за движениями жеребца. Кобель только что вылакал пиалу ячменной похлебки и был снисходительно настроен ко всему. Передние лапы его спокойно упирались в траву; грубая шерсть на загривке была пронизана светом, солнце лежало в раскосых глазах.
В степь пришел ветер. Полдневный и слабый, он спустился с высоких хребтов и оставил за собой прохладный след в глубокой траве. Он покачал длинные стебли трав, но вдруг устал, и травы застыли. Кобель внезапно повернул голову, выпрямился и исчез за воротами.
Жеребец прянул в сторону.
— О-ля! Стоять, сволочонок! — взволнованно проговорила Нелюдова и взглянула вслед удаляющемуся кобелю. Кобель мчался, мелькая спиной, в голубую степь.
У первого всадника была русская посадка. Двое остальных, по обычаю степей, сидели в седлах прямо. На белом хвосте последнего коня, извиваясь, волочился Байкутан.
У Нелюдовой высохло лицо. Путаясь, она начала отвязывать жеребца. Не отвязала, бросила и выпрямилась у кривых ворот, головой прислонившись к сучку. Рядом с ней, на облезлой траве, застыла короткая тень.
Всадники спустились в лог. К воротам подошла свинья и тревожно всхрапнула подле нелюдовской юбки. Нелюдова не оглянулась. Над зеленой долиной, совсем близко, возникли три головы. Нелюдова увидала казахские шапки, и колени у нее ослабели.
Вороной жеребец ударил по воздуху копытом; распятый в воротах развязками, со вздернутой мордой, он заржал прямо на солнце. Ему неуверенно ответила пегая кобыла с белым хвостом. Сквозь конское ржанье с обманчивой ясностью донесся знакомый голос, и сразу стало видно под шляпой энергичное лицо со вздернутым носом.
Кулагин, в светлой рубахе, приветливо взмахнул камчой и блеснул зубами. Степь стала яркой, неизмеримой, прекрасной. Нелюдова вздохнула, улыбнулась, крикнула, — нет, только что-то прошептала, — и ударилась затылком о сучок.
— Жеребца уберите! — ласково сказал Кулагин, подъезжая к воротам.
Женщина проворно отвязала коня и отвела его в сторону.
Кулагин был веселый человек, здоровый и ловкий. Он любил лукавых девчонок, огромное небо степных закатов и высоких коней и беспощадную настойчивость своего поколения. Он спрыгнул с рослого коня и с чувством почтительного удивления пожал осыпанную конской перхотью руку Нелюдовой: эта женщина, рыжая и тонкая, как свеча, осталась там, где ее ждала смерть, и Кулагин не мог не удивляться спокойной простоте ее поступка.
Нелюдова привязывала жеребца в конюшне. Она шелестела в дневном сумраке стойла особенно, по-своему, как всякая женщина, и отрывисто звякала железом недоуздка. Из стойла доносился стук копыт. Кулагин искоса, с озабоченным вниманием наблюдал за тем, что происходило в полумраке конюшни, прорезанном лучом.
У этой женщины была удивительная стройность движений — та сухая, свободная сдержанность, что порой незаметна, как дыхание. На ней была растерзанная юбка, на ногах — грязные сапоги со стоптанными каблуками. Она вошла в полосу солнечного луча и вся загорелась — длинная и тонкая, с яркой головой.
У дверей конюшни Нелюдова взглянула на притихшего зоотехника. Кулагин знал ветеринарного врача давно и вдруг впервые заметил глубокую настойчивость ее прозрачных глаз.