Ни коней, ни верблюдов, ни овец, ни денег — калыма за пять женских жизней — не жаль. Страшны безнадежность и позор. Пять жен. Один сын. Кто будет продолжать род? Кто в будущее понесет богатую славу? Если умрет Додур… О дуры, бесплодные, как солончак, пустые, как высохший колодец! Дайте сына!
У Кака-бая был жеребец — потомок одной из прославленных конских линий древнего Ахала. Жеребец имел, как и большинство его предков, прямые бабки. Носил кличку Дик Аяк, то есть Прямая Нога.
Стремительность его движений и благородная удлиненность статей создали вокруг его имени почтительную славу. Легкие ноги Дик Аяка разнесли эту славу по всему Туркменистану. Его сравнивали с птицей, с ветром, с молнией, поражающей блеском своей быстроты. Говорили, что у него сорок ног и сорок сердец.
Дик Аяк был проворен и смел. Серая масть. На лбу отметина таланта. Ахалтекинец чистой крови, представитель породы длинных линий — лошади солнца и прыжка, лошади древней и самобытной, как музыка Туркмении. Как легенда, она дошла до нас от забытых времен.
Оазис праздновал первый день мая. Были скачки. Ишачьи — с участием в качестве жокеев бедняцких детей — и конские, на которых состязались питомцы байских колодцев. Ишаки скакали не очень резво, но с воодушевлением. Длинная их вереница, завесившись пылью, нестройно вздымала зады. Мальчишки кричали. Старики говорили: «Тамаша!» [1] — и сдержанно улыбались.
Первым прискакал сынишка Аллаяра Сапара. Председателя колхоза насмешливо поздравили. Грустный старичок Бакэ, любитель лошадей и русских самоваров, сказал, перебирая нанизанные на ремешок ключи:
— Когда скачут несколько ослов, один всегда будет первым.
Аллаяр Сапар вытер ладонью счастливое лицо сына. Пока он обдумывал достойный ответ, началось главное. Седобородые судьи сели напротив бугра с белым флажком, означающим финиш. Всадники, открывая коням дыхание, один за другим проехали перед судьями. Последним ехал горбатый тренер — чапарман — Нур Айли на Дик Аяке. Конь шел коротким галопом. Голова его касалась груди. Он нес жокея сдержанным махом длинных ног. Конь был прекрасен, как могут быть прекрасны сила, легкость и страсть в едином движении. Зрители закричали: «Да здравствует!» Кака-бай, окаменев от гордости, чуть улыбался.
После скачек председатель колхоза долго стоял в стороне от толпы, прославлявшей непобедимого. Нур Айли — мастер быстроты! Перед финишем он так бросил коня вперед, что зрители сказали «ой» и остались с открытыми ртами. Судьи вскочили, когда Дик Аяк пронесся перед ними, оставляя за собой пыль и соперников. Такого копя — с древней кровью и легкого, как счастье, — нигде не найти!
Не раз вечерами в колхозе, в тени председательской кибитки, собирались лошадники — племя людей, несущих сквозь жизнь строгую и однообразную страсть к лошадям. Колхоз стоял на земле древней конской славы, хранившей истлевшие скелеты и легенды о конском мужестве. Лошадников в колхозе было немало. Они садились у кибитки председателя пли под теплой стеной конюшни, и начинался солидный и немирный разговор знатоков. Иногда разговоры становились острыми, как пламя вечерних костров. Колхоз приобретал ахалтекинских маток и мечтал о выдающемся жеребце.
Когда пыль состязаний осела на зеркальных хаузах, зрители собрались у чайханы Бакэ. Самовары кипели под тихим карагачом. Крона его была похожа на зеленое облако. Зрители пили чай и предавались воспоминаниям.
— Подумайте только, — сказал Бакэ, — пять фунтов геок-чая получил Кака-бай. Пять фунтов! И два шелковых халата… Золотая лошадь!
— Знаменитый копь, — подтвердил завистливый Кули Кама.
— Первый сорт, — сказал Бакэ, ставя на ковер чайники с лиловыми и оранжевыми розами.
— Этот чай — первый сорт?
— Лошадь — первый сорт!
Аллаяр Сапар, задумавшись, сидел в стороне. Кули Кама осторожно тронул председателя за рукав халата.
— Перед скачками я встретил Ходжу Баба Ишана. Он согласен, Аллаяр, продать нам буланую кобылу.
— Нам жеребец нужен! Чистой крови!
— Где пайдешь?
— Дик Аяк.
— Не наш Дик Аяк.
— Купим.
Колхозники взволновались. Дик Аяк! На таком коне действительно можно забыть и отца и мать. Но разве Кака-бай расстанется со своей славой?
— Не продаст! — с горькой убежденностью произнес Кули Кама.
— Будет наш! — уверенно сказал Аллаяр.
— Но, Аллаяр…
— Да!
Колхозники умолкли. К чайхане со своим сыном Додуром подошел Кака-бай.
Бай был весел. Он шел дородный, потный, налитый величием. Полы легкого халата отворачивались у его ног. За ним, презрительный и стройный, покачивался на каблуках Додур. Его белая папаха горделиво плыла вдоль зелени деревьев. Под кителем голубела рубаха, отороченная тесьмой. На плече лежали два призовых халата.
Угодливый Бакэ засеменил им навстречу.
— Салам аллейкум! — с утомленной важностью произнес Кака-бай и опустился на ковер.
— Ва-аллейкум салам! Ва-аллейкум салам!
Тотчас же Кули Кама подсел к Кака-баю.