Неверен мой труд воспоминаний: ни одной строки из былого, — прелестной бы записи! — ни единого бывальца — лица неистовых времен (веселого страдальца!)!
Одиноки ночи мои; а сколько усилий!
Спроси стариков страны, помнят ли голь и распятость двадцать первого — первого мирного кавказского года. Нет, не отзываются покойные старики, усталые старики, перебитые старики, пережившие и сытые: опустели-истлели братские могилы, опустились; в осколках память долгожителей, в пролежнях, — страсти какие: ночи и дни в последних бедах теряют.
В былые времена бодрей страдали.
Тревожусь.
Один пишу ненаглядную историю. Необщительно.
Прости отставшему, товарищ!
В тюрьме было прохладно, спокойно.
Мы сидели в здании бывшей гарнизонной тюрьмы, построенной основательно, заботливо; это строгое убежище было любезно предоставлено нам, пока хозяйство не воздвигнет своих зданий. Мы строились медленно; отдаленная, солнечная страна, отведенная огромному совхозу, простиралась перед нами; она богата, неодушевленна, неведома; самая большая ценность в ней — человек.
— Людей, людей! Где взять людей?
Заместитель директора смотрел в узкое окно, забранное древней решеткой. За окном порывисто неслась пыль: дул афганец — опаляющий ветер пустыни. Рослый, сытый ишак, на котором зоотехник Кабиносов совершал короткие внутрихозяйственные поездки, стоял задом к ветру; когда грозный порыв ветра кидал в ишачий зад камешки, ишак лягался. Заместитель директора Питерский с безнадежной улыбкой смотрел на задорного ишака.
— Не едут! — сдержанно, с угрозой произнес заместитель, крупный телом, лицом, каждым плечистым движением. — Сколько объявлений?
— Двадцать одно! И почти семьдесят писем послали. Как в дырку!
— Ну, а знакомым? Пишите кому попало, пусть едут, голубчики, здесь разберемся!
— Сестре можно? — спросил бухгалтер Самосад, заслонив собою дверь: он был дороднее Питерского.
— Родственников не надо! — брезгливо сказал директор Артыков. — От родственников разводится семейственность, от семейственности разводится групповщина, от групповщины разводится фракционность.
— Какая групповщина, Артык Артыковна, когда и людей нет!
— Специальность у вашей сестры имеется? — с мрачной деловитостью спросил бухгалтера заместитель.
— Высшее незаконченное, в институте.
— В каком институте? — недоверчиво спросил зоотехник Кабиносов.
— Моя сестренка всем здесь носы утрет!
— Такой штатной единицы нет у нас! — сказал Артыков. — Я против женских специалистов, где женщина, там завязка, неувязка, развязка, на этом поприще в результате — несогласованные дети.
— В каком городе училась ваша сестра? — спросил Кабиносов.
— Приедет — узнаете! Так выписывать?
— Выписывайте! — отчаянным голосом произнес заместитель. — Она здоровая?
— Пригожа, кровь с молоком, вся играет, всем вам носы утрет!
— По штату не положено, — уныло заметил Артыков. — Но все равно пусть едет, пусть носы утирает, пусть играет своею кровью с молоком, нам всякие нужны.
— Два типа у крыльца ждут, — улыбаясь, сказал бухгалтер. — Впустить?
— Почему типы, а не товарищи? — сказал заместитель. — Надо выбирать выражения, Лука Максимович.
— Эй, товарищи типы! — весело вскричал Самосад, оборачиваясь. — Шастайте сюда, начальство зовет!
Первым вошел рослый, ладный мужчина с непримиримо красивым, отчетливым лицом; голова его была небрежно, украсно, туго обвязана расписным украинским полотенцем; полосатая ветхая тельняшка; штаны заношенные, задрипанные; на одной ноге — лакированная туфля, на другой — блестящая узконосая галоша. За красавцем спокойно и крепко, как истукан, шел низкий, до предела плотный, каменный человек; на нем белела рубаха без пояса, солдатские штаны с завязками; ноги босые, в лаптях.
— Мы не типы, а прототипы! — Красавец кивнул всем, произнес густым, убедительным голосом: — Я — Виктор Ромэнович Табунов. Мой приятель — Ванька-Встанька! Прошу любить и жаловать.
— Ваше настоящее имя? — оживившись, спросил заместитель.
— Зевс Венерович Негименей-Аполлонский!
— Так вот, товарищ Липа…
— Пардон, Виктор Ромэнович Табунов! Вам нужны специалисты. Один заменяю четверых!
Табунов засунул ладонь за тельняшку, достал бумажки и, разгладив их, разложил на столе заместителя. Питерский, не касаясь бумажек, с увлечением прочитал вслух:
— "Инженер-электрик!.. инженер-строитель!.. инженер-заготовитель!.. инженер-организатор!.." Еще есть?
— Новыми возможностями пока ограничен.
— Липа.
— Первичность впечатлений классики марксизма истиной не считали.
— Простое удостоверение личности имеется, Виктор Липович?
— Виктор Ромэнович! Пардон. Простое удостоверение? В настоящем времени? Банально. Не держу.
— Ну хотя бы метрика?
— Милорды, рано нам впадать в детство! Как это?.. О милая, милая пора детства, вспомнишь тебя и…ать хочется! Сколько проникновенности! Нет, сеньоры, моя метрика осталась у родного отца.
— А где остался родной отец?
— Ушел за горизонт, как говорили древние египтяне. Скончался. От переутомления, устал слушать нас — строителей будущего.
— Что умеете делать, Виктор Романович?