— Виктор Ромэнович! Во французском языке акцент, то есть ударение, — на последнем слоге… La plus grande des immoralites, подлость — браться за дело, которое не умеешь делать, — мысль Наполеона. В предлагаемых обстоятельствах — редкая эпоха и редкое население — могу быть директором. Или заместителем.
— Опоздали. Занято.
— Жаль. Могу быть консультантом по всем современным проблемам, которые представляются смутными, — могу служить вашим, так сказать, сверхинтеллектом.
— На конюшню зачислить, — сказал директор.
— Согласны, Виктор Ромэнович?
— Ведать верблюдами, — сказал директор.
— Верблюд — предмет величественный. Пожалуйста.
— А ваш приятель?
— Ванька-Встанька неотделим от меня: базис, я — надстройка!
— Верблюды у нас обезлюдели, — скорбно произнес Артыков, — бродят, страдальцы, беспризорно, как звери!
— Отныне они будут ходить стройными колоннами, с пламенным плакатом: "Все — верблюдам", — сказал Табунов, дружелюбно махнул нам рукой и с достоинством, опираясь на плечо Ваньки-Встаньки, вышел в смежную комнату, где в скупых страстях томилась, тучнея, бухгалтерия.
Сильная весна. Обширный двор… Острая луна. Крупный пес на цепи. За тополями — лунная пустыня.
В теплой тени дувала, на бревне, сидели хозяйка двора и экономист Ель. Беседа была простосердечной.
У хозяйки — лицо крепкое, не первой красоты; сложена заманчиво, выпукло, стройно. Ель невзрачен, одухотворен избытком воспоминаний, счастьем светлого вечера — вдвоем с веселой женщиной.
Надия Вороная сказала, положив твердую ладонь на плечо экономиста:
— Жизнь люблю, ой вкусна жизнь! А вы, Валентин Валентинович, женщин любили? Удачно или как?
— Концы неудачны.
— Много было концов?
— Большой любви четыре.
— А любовей всяких, мелочных?
— Влюбчив. Женщины меня волнуют, но времени нет.
— Видимо-невидимо поразвели детишек, да?
— Ни одной жены не получилось. Одинок.
— Беда!
— Невезучий. В первый раз — с трамвая слетел, во второй — с моста, из-за овец, в третий раз — взорвался, в четвертый — чуть не отдал душу богу из-за кинозвезды.
— Ой, страсти!
— Вдохновение!
— Баб жалели?
— Истину искал в женщинах. Что истинно в любви, Надия Макаровна?
— От одних ваших слов сердце слабеет.
— Человек не чует ног: крылья, полет! Накопились мечты: сила! Не может кляча быть крылатой! Рассказывать исторически — или наоборот?
— А кинозвезда? Что оно такое — кинозвезда?
— Звезда была недавняя, молодая. Приехал я в Ашхабад, осенью, комнатку снял на околице, деньгами был слабоват.
— Некоторые мужчины без денег застенчивы.
— Мне все равно, я застенчив от рождения. Невезучий. Не успел опомниться в столице республики от неудачи третьего счастья, как начинается у моего окна, со стороны песчаных бугров, идейная киносъемка с верблюдами, ослами, скачками, приключениями — о классовой борьбе в пустыне. И героиня — тревожной красоты. Смотрю на нее из оконца — тысячью глаз, — и пустею: вся душа моя — в глазах!
— Я бы подмигнула вам, улыбнулась.
— Не могла она, снималась по сценарию.
— А что оно такое — сценарий?
— Вроде инструкции: кого любить, кого бить, когда страдать, когда скакать, во что верить, от чего погибать, а в конце концов — счастье: социальное, иногда и личное, то есть двуличное, если женятся две главные личности.
— Ой, по сценарию жить скучно!
— Жизнь без достоинства, конечно. Игра. Преображение. Искусство. Невозможный мир, Надия Макаровна, перевоплощение во плоти своей, а пота, пота — потоки, арыки!.. Гляжу я на героиню, как ее, в силу творческого воображения, терзают на окраине Ашхабада, — и глазам не верю: дура! До тошноты: красива и глупа. Я и влюбился.
— Невезучий какой!
— Надия Макаровиа, была ли Венера Милосская или Лилпт Вавилонская умна? Женская красота меня подсекает, я падаю…
— Падшему мужчине — привет из пустыни!
За дувалом — звонкий, насмешливый голос зоотехника Кабиносова.
Мы вернулись из песков.
Вы водили караваны?
Мне надоело их водить: солнце жжет, влажный зад прилипает к седлу, из тела выпотевает соль, — сидишь в седле, обугленный солнцем, упрямый, горько-соленый, — и сколько однообразных, злых будней, если товарищи непривычны к лишениям и бедам пустыни, нестойки в будничных страстях! Истомленный нещадным блеском песков, бедными заботами, лихой задачей: отвечай за все и за всех! — притворяешься неутомимым, бывалым; весело притворяешься день за днем: верблюды воняют и будут вонять, караван идет, и с рассвета до заката дело надо делать.
А если видного интеллигента начинает нести от соленой водички древних колодцев, и ученый, ценный интеллигент избывается, не сидит в седле, не сидится ему, никак; солидный становится унылым, поносным привидением — и даже не пахнет потом, выжался весь, лишь худой зад его стонет и плачет, плачет, — тогда как быть мне — караванбаши, начальнику экспедиции? Одинокого интеллигента не оставишь умирать в тишине песков — и каравана не приостановишь: караван должен идти — караван идет!
Нелегкое занятие — водить караваны.