В связи с неизбежностью войны в русской православной части окружения Сигизмунда все чаще стала обсуждаться мысль о необходимости вернуть в Литву Константина Острожского. Конюший короля, русский по происхождению, пан Рыльский, первым сказал об этом Сигизмунду. Великий князь ценил конюшего и благоволил к нему, хотя он сыпал деньгами, не жалея их, проигрывал кому нужно в карты и не морщился даже от больших проигрышей. На отношение к нему Сигизмунда не влияло и то, что распространялись несколько темные слухи: будто бы за границей случилось с ним какое-то неприятное происшествие, хотя никто и не знал, в чем оно состояло.
Сигизмунд, как всегда, внимательно слушал пана Рыльского, не преминувшего при этом дать оценку и поражения на Ведроши:
— То была воля неба, государь, а не вина Острожского, мужа безмерно храброго…
Ты, пан Рыльский, не совсем прав. Думаю, что гетман Острожский понимает, что если стрелок не попадает в цель, то вина за это не ложится только на лук и стрелы. Благородный муж в неудачах винит себя, малый человек — обстоятельства.
Обдумав это, король все же склонился к тому, чтобы содействовать освобождению известного гетмана. И с кем бы из доверенных лиц не советовался об этом — все поддерживали его решение.
Вскоре шляхтич Бутвило из личной охраны короля в большой тайне ото всех под видом купца и с двумя помощниками отбыл в Московию… Главная цель — найти способ передать князю на словах, что ни король, ни отчизна зла на него не держат и будут рады его возвращению в Литву. В подтверждение Бутвило должен был передать потайную грамоту от канцлера Литвы, подтверждающую слова купца.
Недалеко от Путивля Бутвило встретился с Острожским. Во время привала отряда князя, направляющегося на южные рубежи московского государства для охраны от набегов мелких татарских отрядов, купец долго уговаривал начальника охраны пропустить его к князю, пока их шумный разговор не привлек внимание самого Острожского. Он выглянул из шатра:
— Чего хочет этот человек?
— Да вот, князь, говорит, что купец из Литвы. Хотя, сам видишь, ему больше пристало саблю в руках держать, а не товар покупателю предлагать…
Бутвило низко поклонился и сказал:
— Это так, князь Константин… Я здесь продаю свой товар… Есть у меня и то, что тебя заинтересует, — придал Бутвило насколько мог своим словам таинственность.
Князь внимательно посмотрел на купца:
— Ну, коль так, то заходи, показывай свой товар…
Бутвило передал устно все, как было велено, а затем, распоров полу зипуна, предъявил и грамоту канцлера, написанную на тонком пергаменте.
Выслушав купца и прочитав грамоту, князь глубоко задумался. Семилетний плен в Москве, как и служба московскому государю, тяготили его. Хотя служил он честно и усердно, был храбр в сражениях и человеколюбив после боя. Однажды он обратился к израненному московскому воину:
— Сколько ран ты получил?
— Семнадцать…
Князь Константин поручил своему помощнику отсчитать храброму воину семнадцать венгерских золотых…
Но душа всегда рвалась туда, на родину, в Литву… Разум же сдерживал: а как встретят там?.. Ведь великие князья литовские бывают непредсказуемы. И в угоду политическим интересам способны на любые шаги…
Да, конечно, Иван III сурово, даже жестоко обходился на первых порах с ним, но на всех московитян-русских Острожский пожаловаться не мог. Они постоянно проявляли к нему сочувствие и даже чем могли помогали. Здесь, в Московии, он углубил свои знания и религиозные чувства, еще более утвердился в вере предков. Кроме того, за время службы московскому государю ему удалось почерпнуть много сведений и знаний по военному делу, о вооружениях, которыми пользовались здесь. И, к его неожиданности, они оказались лучше, чем в Литве и даже Польше. Он пригляделся к механизму русской военной администрации и многое в нем нашел хорошо устроенным, достойным подражания. Наконец, здесь, в Москве, у мощей святого Дмитрия Прилуцкого он получил исцеление от длительного недуга…
К вечеру после тяжелых раздумий пришло решение… Трудное, не без колебаний и сомнений. Ведь он, князь Острожский, в случае возвращения в Литву нарушал данную Василию и утвержденную ручательством митрополита присягу… А что позволено обычному воеводе, то не позволено князю, тем более Острожскому… Тем не менее он позвал своего помощника, бывшего вместе с ним на Ведроши. Этот мелкопоместный шляхтич, будучи здесь, в Москве, оказался преданным другом, шустрым и сметливым, незаменимым помощником. Человек бывалый, хлопотун и веселый говорун, вечно жизнерадостный, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, старался скрашивать жизнь князя Константина. Князь, будто оправдывая свое решение, сказал ему:
— Отчизна, родина, уважаемый пан Солодкий, превыше всего… Нельзя быть героем, сражаясь против Родины. Вечером, как стемнеет, выступаем в Литву. Предупреди, кого считаешь нужным и кто готов за мной последовать…
У пана Солодкого от приятной неожиданности даже голос пропал: только лицом посветлел… И почти выбежал из шатра.
