Слуга, который подобно рыцарям, караулившим богородицу, спал всегда вооруженным, тихо внес большой кубок здешнего, русского кваса… Выпив и сразу же почувствовав облегчение, князь подумал:
— Знает Леонтий что нужно…
Но мысли вернулись к привычному. Ясно, что великому князю московскому выгодно окончательно закрепить за собой захваченные города и земли, а Сигизмунд хочет без новых уступок освободиться от тяжелой войны… Как же я должен вести себя в этой ситуации? — думал Глинский. — Никто не говорит мне, но я-то сам знаю: да, я потерпел полную неудачу в своих замыслах… Вынужден покинуть свою страну… И мне сейчас нет никакой выгоды от прекращения войны между Москвою и Литвою… Наоборот.
Здесь, в Москве, Глинский с беспокойством ожидал известий оттуда, с запада, внимательно следил за делами Сигизмунда, чувствовал радостный прилив сил, когда они становились затруднительными. Использовал любую возможность, чтобы склонить князя московского воспользоваться трудностями Сигизмунда для начала новой войны. Именно она дала бы возможность ему даровитому, энергичному, знающему и бывалому человеку возвратить себе прежнее положение и бывшие владения. Она позволила бы покончить с положением, когда человек, обладавший почти великокняжеским статусом в Литве, привыкший фактически управлять государством, вынужден довольствоваться положением простого боярина при московском дворе. Тем более, что Василий столь же последовательно, как и Иоанн, продолжает политику ограничения власти боярской…
Сигизмунд в свою очередь понимал, что до тех пор, пока Глинский находится в Москве, продолжительного мира между государствами не будет. Поэтому в начале 1509 г. он попытался склонить Василия к выдаче ему князя Михаила. Очередной литовский посол пан Иванюшев сказал великому князю московскому:
— Сестра твоя, королева Елена, уже извещала тебя, что изменник наш Михайло Глинский, позабывши ласки и жалованье брата нашего, господаря своего Александра, который сделал его вельможей-паном, посягнул на его здоровье, своими чарами свел его в могилу; королева устно об этом говорила моему королю Сигизмунду и панам радным, подробно писала в письме и послов с этим делом отправляла. Злодей же, чуя свою вину, убежал в отсутствие короля и теперь находится в почете у тебя.
Видя интерес великого князя и бояр к услышанному, посол продолжил:
— Мой государь напоминает тебе, брату своему, чтобы ты вместе с ним сочувствовал скорби, которую причинил этот злодей государю Александру и сестре твоей Елене, и выдал бы изменника и убийцу зятя твоего вместе с братьями и помощниками или у себя казнил бы их перед послами государя Литвы и Польши. Если ты это сделаешь, то мой государь будет поступать точно таким же образом с твоими подданными, которые, навредив тебе, уйдут к нему…
Выслушав посла, Василий сказал:
— Передай брату нашему королю Сигизмунду, что обвинения к Глинскому кажутся нам вздорными и что он волен служить кому пожелает… Мы же никому не выдаем своих подданных… Да мы и сами отпишем о том королю…
Это только усилило вражду Глинского к Сигизмунду. Он послал письмо к королю датскому Иоанну с призывом выступить против Сигизмунда. Но король датский переслал письмо князя Сигизмунду, от которого оно попало к Василию московскому.
— Сам посмотри, — писал при этом Сигизмунд Василию, — гораздо ли это делается? Ты с нами в мире, а изменник наш, слуга твой, живя в твоей земле, шлет к братьям нашим, королям христианским, такие грамоты с несправедливыми словами. Казни этого злодея, чтоб он вперед так не делал.
Ответа на эти требования не последовало…
После этого Сигизмунд перестал явно интересоваться Глинским, и до 1512 г. отношения между виленским и московским дворами сводились к взаимным жалобам на пограничные обидные дела, к требованиям о присылке судей для их решения и тому подобное. Обвиняли друг друга в неисполнении договора, подозревали в неприятельских замыслах. Сигизмунд жаловался, что россияне вопреки миру отнимают у его подданных земли, а наместники московские не находят на них управы. Василий отвечал, что из Литвы были отпущены далеко не все российские пленники, что король удерживает товары московских купцов, что в Литве заключили в темницу друзей Глинских. Несколько раз стороны соглашались выслать общих судей на границу для разбора спорных дел и обид, назначали время, но те или другие не являлись к сроку. Более трех лет гонцы и послы ездили между столицами, предъявляя взаимные претензии, но до прямых угроз дело не доходило.
Летом в 1512 г. вдовствующая королева Елена уведомила брата, что Сигизмунд вместо благодарности за ее ревность к пользе Великого княжества Литовского оказывает ей нелюбовь и даже презрение, что литовские паны дерзают быть наглыми с нею.
Посланцу она сказала:
— Передай брату, что, как я ни стараюсь, у меня не получается зло побеждать добром, как учит о том Евангелие.
В связи с этим великий князь московский послал сказать Сигизмунду:
