— Тебе Яков Захарьич, посылать своего человека с ответом к Заберезскому не следует. Дело важное и торопливость в нем нам не к лицу. Но и военных действий прекращать не следует. Потому как между государями пересылки бывают, хотя б полки и сходились.
— Но, государь, и откладывать это дело негоже, — робко возразил Яков Захарьевич.
И хоть не хотелось говорить о больном для великого князя — возрасте его старшей дочери, он все же добавил:
— Надо учитывать, что княжне нашей уже восемнадцать миновало.
Иоанн долго молчал и, ничего не сказав, отпустил боярина. С этим наместник и уехал к себе в Новгород.
Но через день ему вдогонку поскакали гонцы с новым наказом новгородскому наместнику: своего человека к Заберезскому посылать. Да писать следует вежливо, потому как Заберезский тоже вежливо писал, — советовал в письме Якову Захарьевичу Иоанн. — Кроме того, пусть посланный изведает все дела в Литве: как Александр живет с панами, какие у них дела в государстве, какие слухи про братьев Александра. Главное же, что должен сказать его посланец литовским панам и Заберезскому, — наставлял наместника Иоанн, — до заключения мира нельзя толковать о браке.
Все это исполнил Яков Захарьевич. Но литовские паны-рада продолжали настаивать на скорейшем сватовстве. Тот же Заберезский писал в Москву первому боярину, родом литвину, к тому же Гедиминовичу, Ивану Патрикеевичу и просил:
— Дознайся, князь, у своего государя, захочет ли он отдать дочь свою за нашего господаря, великого князя Александра. Да напомни ему, что только одному Богу известно, как бы сложились отношения Литвы и Московского государства, если бы в свое время состоялся брак Ягайло с дочерью Дмитрия Донского… Но тогда, к сожалению, не смогли договориться. Польша помешала…
Но и этого панам-раде казалось мало. Поэтому в апреле, как только подсохли дороги в Москву, явился посол Александра, пан Станислав Глебович. Именно ему поручил эту миссию великий князь, хотя пан Станислав слыл скептиком, утратившим веру даже в скептицизм, сомневающимся даже в сомнении. Но был умен, деловит, умел убеждать людей… К тому же, как и большинство жителей Западной Руси, лицом был чист, имел открытый взгляд, ростом вышел удалый. А на русском наречии говорил едва ли не лучше самих москвичей…
В Москве считали, что «всякий посол речи говорит и лицо носит государя своего». Поэтому у людей посольских, вещей не досматривали, не брали с них тамги и никаких других пошлин. При жизни Казимира литовского в сношениях Литвы с Москвой соблюдалось равенство. Но при Александре оно как бы само собой нарушилось в пользу Москвы. Для переговоров, и особенно для заключения мира, послы литовские стали ездить в Москву, что сразу же и вошло в обычай. Для встречи послов на границе московские власти посылали приставов, чтобы проявить о них должную заботу, давать корм с медом и вином. Перед паном Глебовичем пристав молодцевато спешился и, как положено, почти в пояс поклонившись послу, сказал:
— Мой государь велел встретить тебя, пан Станислав, и препроводить в Москву, дабы чего не случилось.
— А что может случиться, пан пристав? У меня, как видишь, своя охрана. Но тем не менее спасибо. Хотя, что греха таить, слышал я, что недавно в московской земле разбойники убили двух литовских купцов и всех сопровождавших их людей. Ограбили, как водится, а тела побросали в реку…
И помолчав, добавил:
— А садись-ка ты, пристав, ко мне в тапкану. Вместе дорогу и скоротаем. Она, чай, еще не малая.
Пристав не без колебаний исполнил просьбу посла.
— Каково здоровье вашего государя, пан пристав? — спросил Глебович.
— Божией милостью и нашими молитвами все хорошо, пан посол.
— А правда ли, что Иоанну присущи расчетливость, неторопливость и даже медлительность, осторожность, сильное отвращение к мерам решительным, которыми можно не только много выиграть, но и потерять. При этом, говорят, он проявляет стойкость и хладнокровие в доведении до конца раз начатого? — спрашивал далее пан Глебович.
— Осталось немного пути, пан посол. Ты встретишься с нашим государем и все узнаешь, — холодно отвечал пристав.
Но вскоре посол заметил, что двигаться стали медленно — по пятнадцать-двадцать верст в день. Иногда без видимых причин останавливались, правда, всегда в красивых, удобных местах. По всему видно было — ждали распоряжений из Москвы. Пана Станислава такие остановки не раздражали. Весна, а с нею и жизнь вступала в свои права. От земли поднимался легкий парок, распространяя весенний запах. Невидимыми колокольчиками висели в небе жаворонки. Летели из далеких зимовок первые птицы. Послу даже показалось, что на ближайшей опушке леса робко опробовала свой голос кукушка. На наиболее солнечных местах — и когда только успели — появились зелена трава и даже первые небольшие цветы… Все наполнялось светом и радостью. Дышалось легко…
Но вот прискакал второй пристав и все изменилось. Теперь ехали быстро и удобно. Все стремились во всем угодить послу и исполнить любое его желание — едва ли не в рот ему заглядывали.
