— А ты обратил внимание, как много и успешно строят в Москве? — обратился Глебович к помощнику.
— Вовсю стараются, чтобы Москва выглядела как столица могущественного государства, — продолжал пан Стрижевич.
— Да, строительство у них, на зависть, приняло, грандиозные размеры и двигается не по дням, а по часам… Похоже, что народная гордость и самолюбие, подавленные когда-то татарами, стали пробуждаться. Русские стали сознавать, что не только военная сила, но и зодчество, искусство, как и богатство в целом, сообщают силу и блеск государству.
Затем посол был приглашен на обед к Иоанну. Сначала были поданы лебеди и соответствующие вина. Затем пошли осетры, стерляди, черная и красная икра, жареные поросята, домашняя и боровая птица… Вскоре столы ломились под тяжестью яств на дорогой посуде. О главном за столом говорить не стали, тем более что пан Станислав оказался охоч к вину, которым ему щедро наполняли кубок. И то ли по наказу, данному в Вильно, то ли под воздействием вина начал пан Станислав с обид:
— Жалуюсь я, государь, на обиды, что чинятся твоими людьми Литве. Еще при Казимире…
Но тут вмешался боярин Вяземский:
— Давай, пан Станислав, не о том, что когда-то было… Что сейчас беспокоит наших соседей?
Посол не сразу понял, что от него хотят… Но все-таки уже заплетающимся языком продолжил:
— А что? Уже при Александре, как вы знаете, Панове, сожжен был Масальск, взяты Негомирь и Бывалица…
Но вскоре Глебовича перестали слушать. Вино пили все, и Оно придало оживление беседе. У некоторых бояр просто развязались языки. Другие, как и положено на пиру, положив головы на стол крепко засыпали.
В конце обеда Иоанн подозвал князя Верейского:
— Ты возьми побольше вина и меда и отвези пана Глебовича на посольский двор. Постарайся развязать ему язык… Человек, выпивший лишнее, не хранит тайн.
За столом на посольском дворе Глебович начал было говорить о сватовстве и заключении мира, но затем заупрямился и заявил:
— Я должен говорить с князем Патрикеевым.
— С Патрикеевым, так с Патрикеевым, — отвечал Верейский. — А поедем-ка к нему…
Обнявшись, как добрые друзья на подпитии, они вышли во двор и вскоре их возок в сопровождении вооруженных дворян мчался по ухабистым улицам Москвы. Оказавшись за столом у Патрикеева, пан Станислав снова начал речь о сватовстве:
— Ты, князь, выведай, пожалуйста, у своего государя Иоанна: хочет ли он выдать дочь свою за Александра…
Князь отвечал вопросом:
— А как, по-вашему, какому делу надобно быть прежде: миру или сватовству?
— Когда великие литовские люди приедут, то они и поговорят об этом с великими московскими людьми… — неопределенно заметил Глебович.
Патрикеев в ответ на это сказал:
— От себя, пан посол, я хочу сказать, что когда будет мир, для заключения которого литовские послы должны приехать в Москву, тогда и дело о сватовстве начнет двигаться.
И помолчав, скорее для важности, чем по необходимости, добавил:
— Собственно, сватовства литовские вельможи желают больше, чем мы…
А потом и совсем уж обидное для литовского посла, слывшего у себя на родине блестящим оратором и краснобаем:
— Главное, чтобы при деле пустых речей не было. Велеречивый человек, как правило, лжец. Когда прежде от короля Казимира приезжало посольство для заключения мира, то много было лишних речей, отчего дело на тот раз и не состоялось.
Как будто протрезвев, Глебович отвел Верейского подальше от других гостей и заплетающимся языком сказал:
— А помнишь, князь, как ваш государь Иоанн, желая оказать особую милость максимилианову послу Юрию Делатору, сделал его золотоносцем: дал ему цепь золотую с крестом, шубу атласную с золотом на горностаях да шпоры, по нашему остроги, серебряные вызолоченные. Хорошо бы и мне такая честь была оказана.
Верейский не стал дальше слушать посла и, взяв за плечи, отвел к пирующему столу.
Вскоре князь Патрикеев отправил своего человека в Литву к Заберезскому. В письме он предлагал, что прежде сватовства надобно мир заключить и чтобы паны с этим не медлили.
Полоцкий наместник решил все доложить Александру. От Полоцка до Вильно путь известный, наезженный. Да и думалось хорошо в уютной повозке. А чтобы не засидеться, в поводу у охраны его любимый конь, под седлом и скучающий, как казалось наместнику, без хозяина.
А думать есть о чем, тем более что, похоже, Александр не любит утруждать себя рассуждениями. Ждет, что доверенные и приближенные паны все рассудят. Вот первый боярин при Иоанне, князь Иван Патрикеев, пишет в последнем письме, что сватовство может быть при условии, чтобы оба государства держали те земли, которые издавна им принадлежат, и что великий князь Иоанн земель Литовского государства не держит, а держит свои земли… И что мир, которого якобы хочет главный московит, должен быть заключен по всей его воле. Ну что же: старая песня… Не раз Иоанн утверждал в переговорах с литовскими послами, что все, чем он владеет — его собственность.
