— Не обессудь… государь… Но почему ты настаиваешь, чтобы грамота Александра была составлена именно так? Не заупрямиться ли литовский князь?
— Ты должен понимать, дьяк, что на Елену самим Господом возлагается миссия быть столпом православия в Литве. Там живут тысячи наших единоверцев, людей, родственных нам по происхождению, по исторической судьбе, если хочешь… У нас с западнороссами много общего… Мы братья… И так будет до тех пор, пока там будет наша, православная, от греков принятая вера…
Иоанн, как бы собираясь с мыслями, помолчал и продолжил:
— Ведомо также тебе должно быть, Бушуев, что уже более ста лет с запада, и не только из Польши, наступает на православные западнорусские земли латинская вера, сиречь католицизм. С Ягайло началось все… И успешно продолжается… Все великие князья, или почти все — латинской веры. Но был бы только один великий князь. Дело гораздо хуже: почти все окружение князей, паны-рада, то есть их боярская дума, также рьяные католики. О терпимости к другой нашей вере и слышать не хотят…
По голосу, по страстности его слов видно было, что все это до глубины души тревожит Иоанна. Он даже помолчал, чтобы успокоиться, и продолжил:
— Представляешь, какой костью в горле станет им православная великая княгиня. Какой напор и принуждение ей придется выдержать, чтобы сохранить свою веру, не перейти в латинство. Это главный ее долг перед Богом, перед Московской Русью и родителями…
После неоднократных пиров в великокняжеском дворце великое посольство выехало из Москвы.
Для получения грамоты относительно веры Елены и клятвы Александра о соблюдении мирного договора в Литву были отправлены послами братья Ряполовские — Василий и Семен. Они должны были передать поклоны Александру от всех сыновей Иоанновых, начиная с наследника престола Василия.
Иоанн дал послам наказ:
— Говорить накрепко, чтобы Александр дал грамоту о вере Елениной по списку слово в слово, если же он не захочет этого сделать, то пусть крепкое слово свое молвит, что не будет ей принуждения в греческом законе…
Посланцев из Москвы Александр принимал с торжеством, не скупясь на пиры и подарки. В Вильно ликовали по случаю успеха. Принимая послов, Александр спросил:
— А верно ли то, что к Елене сватались маркграф Баденский и герцог Бургундский?
— Им был дан ответ, что Елена — дочь великого князя московского, Божией милостью государя всея Руси, наследника Византии, и сватовство герцогов не соответствует этому статусу и значению…
Александр остался доволен таким ответом. Но дать грамоту слово в слово, как того требовал Иоанн, отказался. Заберезскому он доверительно сказал при этом:
— Московит хочет сесть нам не только на шею, но и на голову. Даже содержание грамот пытается нам диктовать…
Решили грамоту дать, но написать ее несколько иначе, чем требовал Иоанн. Долго думали-рядили, и получилась такая: «Александр не станет принуждать жену к перемене закона, но если она сама захочет принять римский закон, то ее воля».
Но послы Иоанна отказались принять такую грамоту, как ни уговаривал их Заберезский и другие радные паны. Послы уехали из Вильно, и снова наступил перерыв в отношениях обоих государств. Пересылались только о пограничных делах. Иоанн продолжал титуловаться «Государем всея Руси», называл Александра своим зятем, но ни слова не говорил о свадьбе. Молчали и в Великом княжестве Литовском. Так прошло лето, а затем и осень.
Новому послу Александра Войтеху Хребтовичу Иоанн, чуть не дрожа от гнева, объявил: если Александр не даст грамоты по прежней форме, то он не выдаст за него свою дочь…
Это ультимативное требование самым спешным порядком понесли в Вильно гонцы. И Александр уступил, прислал грамоту, которая соответствовала требованиям Иоанна. Недоразумение уладилось. Только после этого был назначен срок, когда люди Александра могли приехать за Еленой — январь 1495 г. около Крещения. Литовскому посольству при этом было сказано:
— Чтобы нашей дочери быть у великого князя Александра за неделю до нашего великого заговенья мясного.
Задержки в переговорах, недоразумение с грамотой глубоко волновали Елену, заставили ее много передумать и перечувствовать. Твердость отца и его решимость скорее разорвать брак, чем уступить, порою вызывавшие у нее непонимание и удивление, привели к признакам сильного нервного напряжения и возбуждения. Все это явилось для нее как бы зловещим предзнаменованием будущих испытаний, душевных мук и той борьбы, которую ей придется вести на чужбине. Дочь тяжело воспринимала внушения и наставления от своих родителей, которые в течение года высказывались в тесном семейном кругу. Она многое обдумала, исподволь готовя себя остаться верной тем православным взглядам и понятиям, на которых была воспитана. И получила новое подкрепление своим нравственным убеждениям.
