— Это древнейшее литовское поселение. Полагать, что первоначальными основателями этого города были славяне, нет никаких оснований. Более того, литовцы считают, что Вильно получило свое название от вождя Виллюса, пришедшего из Италии почти полторы тысячи лет назад. Конечно, в такие прекрасные места, где расположен город, могли тянуться и славяне, и скандинавы, но коренными обитателями были всегда литовцы, к которым, как ты знаешь, по отцовской линии принадлежу и я. Два с половиной века тому назад сюда переселился великий жрец литовский, вещатель воли богов Криво-Кривейте со жрецами и вейделотками. Примерно в это же время князь Свенторог при впадении Вилейки в Вилию, между тремя горами основал капище Перкунаса. Здесь же была воздвигнута и башня, с которой он вещал волю богов, зажжен неугасимый огонь, для поддержания которого была отведена особая роща, почитавшаяся священной. Рубить дрова в ней можно было только для капища. Долина эта получила название по имени князя Свенторога. Здесь же, по языческому обряду, было сожжено и его тело. После этого здесь сжигали и тела великих литовских князей, остававшихся верными древней религии литовцев.
Елена, как всегда, с интересом слушала. Видя это, Александр продолжил:
— Долина Свенторога — это нынешняя кафедральная площадь, а храм Перкунаса находился на месте собора святого Станислава. Башня Криво-Кривейте — это колокольня при нем, — показал он на хорошо видимые постройки. — А священная роща находилась на месте нынешнего гая или сада бернардинского монастыря.
Елена спросила у мужа:
— Хочешь, дальше я тебе расскажу о том, как Гедимин избрал Вильно своей столицей?
— Конечно. Мне будет приятно еще раз убедиться, что ты интересуешься литовской давниной.
— Так слушай… В дремучие леса, окружавшие долину Свенторога, приехал на охоту великий князь Гедимин. Охотники добыли много зверя. Сам же князь убил необыкновенной величины тура. После охоты и обычного пиршества великий князь уснул и увидел сон: на той самой горе, где он убил тура, князь увидел большого железного волка, пронзительный вой которого был подобен вою ста волков. Литовский первосвященник по имени Лиздейко тотчас разъяснил значение сна: железный волк означает, что здесь, на горе, должен быть построен укрепленный замок. Пронзительный вой волка говорит о том, что здесь будет многолюдный и славный город, который будет построен вокруг долины Свенторога.
Видя, что Александр восхищенно смотрит на нее, Елена с улыбкой продолжила:
— А дальше ты и сам знаешь. Первые сооружения воздвигались быстро, поскольку начало будущей столицы было освящено волею богов, возвещенной первосвященником, предсказавшим ее величие и славу. В стройке участвовали тысячи людей, в том числе и из западнорусских, сейчас белорусских земель. И вскоре был построен замок на той самой горе, где Гедимин убил тура. Величественный, хорошо укрепленный, с тремя башнями, окруженный валом. А внизу, вблизи капища Перкунаса, воздвигли и дом для великого князя. Но работа была тяжела. С того времени сохранилась поговорка, нечто вроде недоброго пожелания: «Чтобы тебе ходить в Вильно горы копать».
Великокняжеский дворец, или Нижний замок, называвшийся Кривым Градом, состоял из нескольких зданий с особыми кладовыми, амбарами, конюшнями. Здания эти большей частью были деревянными, но их окружала высокая каменная стена с башнями. Кроме того, весь Кривой Град, в состав которого входила и долина Свенторога с храмом и разными постройками, окружен был высоким частоколом. Его омывали воды Вилейки и особого канала, устроенного Гедимином.
Рядом с великокняжеской четой, но чуть поотстав, почти всегда находился Глинский в сопровождении дамы лет тридцати ослепительной красоты. Ее длинные золотистые волосы, ниспадавшие пенным водопадом на плечи, делали весь ее облик окутанным романтической тайной. Она так ловко управлялась со своим Гектором, молодым жеребцом, норовившим обогнать всех и вся, что, казалось, только и делала в жизни, что ездила верхом и охотилась. А в нарядах, едва ли не самых изысканных и богатых во всем Великом княжестве, эта польская графиня легко соперничала с Еленой. Ее платья были обшиты редким мехом; драгоценности, которые она носила даже на охоте, могли позволить себе лишь немногие. Всем своим видом пани Ева как бы говорила окружающим: «Во всем мире нет другой женщины, лишь я одна!» Разговор ее был скорее остроумным, чем легкомысленным. Сам Глинский, полюбивший эту женщину с первого взгляда, говорил всем, что она добра и безответна. Хотя вскоре и понял, что она состояла из хитрости, каприза, холодного расчета и легкомыслия, смешанных самым удивительным образом. Глинского веселила ее бешеная ревность, хотя однажды она чуть не задушила его.
