Новичихин ездил на своем тракторе вокруг стана, останавливался, разворачивал его вправо и влево. Проезжая мимо Четвертакова, он высовывался в разбитое окно и что-то кричал, улыбаясь во весь рот.
На другой день обоих занарядили в поле. Витя должен был идти на комбайн, на подборку ячменя, Юлька — на лафетную жатку. Теперь увидеть их было трудно. Уезжали они в поле рано утром, возвращались ночью, черные от грязи и равнодушные от усталости. Очень хотелось, чтобы дела у них шли хорошо, но выработка поднималась медленно. Их не ругали в боевых листках. Застряли они в середнячках со своими напарниками-курсантами.
На два дня к Виктору приезжала мать и почти не видела сына. Осмотрев вагончик, в котором жили ребята, она заохала, потому что с началом уборки все хозяйство оказалось изрядно запущенным. Потом достала откуда-то корыто, нагрела на кухне воды и принялась стирать вытряхнутое из-под матрацев белье. Вымыла вагончик, вечером застелила чистой газетой стол, собрала на нем домашнее угощение. Допоздна ждала с поля сына и его товарищей.
Всю свою жизнь она прожила в деревне и больше четверти века проработала в колхозе. Работала и в самые трудные времена, когда другие заколачивали дома и подавались в город. Растила детей и жила надеждой, что у них все будет легче и лучше. И вот что придумал ее Витька, которому бы теперь самый раз учиться дальше!
Виктор явился последним. Он долго плескался и фыркал за вагончиком. И вот он за столом вместе с ребятами, большой, русый, с удивительно добрыми и ласковыми голубыми глазами.
— Ты не суетись, садись с нами! — просит он мать.
Она садится рядом с сыном, который на голову выше ее. Между другими разговорами будто невзначай спрашивает о том, что ее больше всего волнует:
— Ну, а как вы — надолго здесь?
Мальчишки переглядываются. Виктор понимает, о чем спрашивает мать.
— Учиться еще будем. Сходим в армию, а потом в институт. А после института — опять сюда.
Мать улыбается одними глазами, качает головой: «Как все распланировали!»
До чего ж короткими стали ночи! Кажется, только успел заснуть, согреться под наброшенной поверх одеяла стеганкой, а уже снова надо вставать. Голова гудит и кружится, и так хочется снова опустить ее в шуршащую соломой теплую подушку, но неумолимый властный голос управляющей Евдокии Ивановны слышится над самым ухом:
— Подымайтеся, хлопцы! Кашу проспите!
Утро холодное. Вода обжигает, но зато как хорошо потом, когда вымоешься до пояса. А мать будто и не ложилась. Уже успела сварить на кухне картошку, нарезала сала и малосольных огурцов. Пусть еще разок поедят по-домашнему!
Ели молча, деловито, как солидные рабочие люди.
Солнце только всходило, когда со стана потянулись в поле тракторы. Мать, стоя в сторонке, смотрела, как сын заводит свой трактор. Трактор урчал и фыркал, как со сна, а Виктор заметно волновался.
Когда трактор завелся, Витя вытер руки и подошел к матери попрощаться. Она собралась домой.
Уже поднимаясь со стана на гору, Виктор все высовывался из кабины и махал ей рукой. Я ехал в поле вместе с ним, и мы некоторое время молчали. Он улыбался каким-то своим мыслям, наверное мыслям о доме. Потом сообщил:
— Отдал матери пятьдесят рублей. Пусть братанам гостинцев купит. Еле уговорил, не брала. У нас уже все с первой получки послали домой. Вовка Иванников матери сотню послал.
— А у тебя что-нибудь осталось?
Он нахмурился.
— Я не пропаду. У меня не будет — у хлопцев возьму.
День обещал быть хорошим. В небе ни облачка. Солнце разгоняло туман с полей, и они открывались все шире и шире, с ровно уложенными валками. Было похоже, будто их расчесали огромным гребнем.
Комбайнер и штурвальный были на месте, ожидала и машина, закрепленная за комбайном.
Сначала тяжелый соломистый валок, отсыревший за ночь, молотился плохо. Виктор вел трактор на самой маленькой скорости, но все равно то и дело приходилось останавливаться. К полудню дело пошло веселее.
Штурвальный стоял на хедере и проталкивал деревянной лопатой скапливающуюся хлебную массу. Я предложил ему немного отдохнуть, и он сразу отдал мне лопату. Дело нехитрое, но без сноровки лучше бы я не брался за него. Не успел комбайн пройти и сотни метров, как случилась неприятность. Неожиданно комбайн тряхнуло в борозде, конец лопаты попал на стремительно несущиеся планки полотна, и ее вышибло у меня из рук. В одно мгновенье лопата исчезла в окне приемной камеры. Я замахал рукой комбайнеру. Остановили комбайн. Из трактора выскочил Виктор. Я готов был провалиться сквозь землю.
Опередив растерявшегося комбайнера, Витя сбросил стеганку и полез в комбайн. Он долго выбрасывал солому из приемной камеры, пыхтел и, наконец, показался вместе со злополучной лопатой. Он отдал ее мне и просто сказал:
— Держите крепче!
