Юлька сел на трактор. Я шел за трактором до самой дороги. Там Юлька развернулся и поехал в обратном направлении. Он высунулся из кабины, помахал мне рукой, и я тоже помахал ему. Я посидел немного на обочине дороги и, когда Юлька отъехал так далеко, что уже не мог меня видеть, поднялся и снова пошел за ним.
Грамоту я нашел, когда уже совсем стемнело и из Барсучьего лога потянуло вечерней сыростью. Когда Юлька снова вернулся с другого конца поля, я признался ему, в чем дело. Юлька развернул грамоту, рассмотрел ее при свете тракторных фар, сказал, что это первая грамота у него в жизни. Он снова отдал ее мне и попросил, чтобы она пока побыла у меня.
— Только еще раз не потеряйте! — улыбнулся он милой своей застенчивой улыбкой.
Конечно, теперь не потеряю, Юлька! Я шел по дороге к центральной усадьбе и думал о нем. Он начал сейчас уже третью свою смену и будет работать, пока не выпадет роса. Надо торопиться с уборкой. Еще на половине совхозных полей стоит хлеб, а сентябрь уже кончается. Какой будет октябрь? Если будет тепло и сухо — еще ничего. А вдруг зарядят дожди?
До совхоза было километров шесть, если идти по дороге. Я решил пойти напрямик, через мокрый лог, потом через ферму. Так было гораздо ближе. Впереди, до тех пор, пока я не спустился в лог, мерцали огни центральной усадьбы. Вокруг нее то там, то здесь вспыхивали, горели и гасли далекие и близкие огни машин, комбайнов и тракторов.
Где-то среди этих возникающих и гаснущих в кромешной тьме огоньков огонек и Юлькиного трактора. Где-то стоит за штурвалом Равиль Лотфуллин, красивый парень с задумчивыми и внимательными глазами. На комбайне сейчас и маленькая Таюшка Чудова, штурвальная у лучшего совхозного комбайнера Михаила Кириченко.
В темноте я сбился с едва заметной колеи, которая пересекала в нетопком месте текущий на дне мокрого лога ручей. Я долго искал этот переход и, не найдя его, пошел напрямик и сразу пожалел об этом, потому что вода хлынула за голенища сапог, но деваться было, уже некуда. Я побрел вперед. Когда выбрался из топкого лога, прямо перед собой увидел костер и пошел на него. Гадал по дороге, кто это может быть в такой час. Оказалось — Игорь. Он дежурил на ферме.
Здесь, на ферме, я еще ни разу не был. Игорь принес из землянки, в которой располагались скотники, свой полушубок и сапоги, смотрел, наморщив насмешливо лоб, как я переодеваюсь, потом заметил:
— Не было бы счастья, так несчастье помогло. Теперь на ферме у нас побудете.
Мы сели у костра. Игорь, надев брезентовые рукавицы, разгребал уголь, пробовал, не готова ли картошка. Большим складным ножом нарезал хлеба, разложил на чистой соломе. Принес из землянки огурцов и большой кочан свежей капусты. Это для Женьки, который должен был вот-вот появиться. Друг без друга они не могли прожить и одного дня.
Приготавливая ужин, Игорь сообщил мне, что Женька сразу после уборки перейдет сюда, на ферму, и будет работать скотником. Это было для меня новостью. Сам Женька мне об этом ничего не говорил.
Женька пришел поздно, очень усталый, злой и голодный. У него произошла стычка с одним из уполномоченных, которых было много и которые часто менялись. Были уполномоченные из края, из района, и все они обязательно шли на ток и давали массу умных, ценных и большей частью практически невыполнимых указаний. И Женька не выдержал и заявил одному из них, что знать его не знает и что он выполняет только распоряжения управляющей и директора.
Только что по этому поводу Владимир Макарович вызывал Женьку.
Игорь выбирал из золы горячую картошку, подкладывал ее Женьке. Вырубил из капустного кочана кочерыжку, вручил ее своему приятелю и заметил:
— Ты давай ешь, а то загнешься на своей руководящей работе. — Сказал, не глядя на Женьку, как бы между прочим, но в тоне, каким были сказаны эти слова, сквозило искреннее, настоящее мужское беспокойство за Женьку — взъерошенного и худущего.
Женька покривил тонкие свои губы, потому что не переносил даже малейшего проявления симпатии, особого расположения к себе, но кочерыжку все-таки взял.
— Досталось тебе от директора? — спросил я у него.
Я ожидал, что он скажет что-нибудь резкое по адресу Владимира Макаровича, — ведь тот разговор, который был у них, не мог быть приятным. Но Женька ответил мне очень спокойно, без злости.
— Ничего мне не досталось. Макарыч — человек. Сказал только, что ему больше достается от уполномоченных, чем мне.
— И все?
— Все.
Мы долго сидели в этот вечер. Он был удивительно тихий. Это был, пожалуй, единственный вечер в ту осень, когда забылись и будто отошли в сторону и многочисленные заботы и тревоги.
Мы смотрели, как из-за гривы встает луна — огромная и багровая. И небо над степью в той стороне побагровело, как при пожаре. И в мокром логу тревожно закричали коростели. Но потом, когда луна поднялась высоко, все стихло, и уже не слышно стало ни запоздавших машин, ни тракторов, возвращающихся с поля.
