Сегодня у меня выходной. Лучше бы их не было совсем. Будни за работой проходят быстрее, а воскресенье — целая вечность. Может быть, это оттого, что у меня паршивый характер. Какой-то не компанейский у меня характер. Игорю или Тольке Мацневу, по-моему, всегда будет в жизни гораздо легче и веселее.
Но я совсем о другом хотел написать. Я это давно хотел сказать, но все не было подходящего случая. И вообще — если сейчас не напишу, потом не скажу, наверное.
Мне кажется иногда, что вы думаете, будто я поехал в совхоз без желания, потому что все остальные ехали. А это не так.
Мне всегда хотелось найти в жизни какое-то самое главное и самое важное дело и привариться к нему намертво.
Сначала я думал, что это физика. Потом подумал, что сельское хозяйство еще труднее. И я ни о чем не жалею. Теперь я твердо говорю, что все идет у меня очень хорошо. Совхоз научил самому главному — жить в коллективе, уважать коллектив, не выставлять своего «я».
Какие все это казенные слова! Трудно выразить такими словами то, что думаешь.
Вот сильные и красивые слова.
Может быть, все это вам покажется странным. Ведь, кажется, ничего особенного в совхозе у нас не было. Но он показал самое главное, чего, признаться, я не ожидал: как много в совхозе таких же хороших девчонок, как наши, и таких же хороших ребят, как, например, Игорь. Это здорово! Ведь такими будут все люди в ближайшем будущем. Пока это еще не всегда так, но скоро все равно так будет. А это-то и самое прекрасное.
Все это мне хотелось написать. На душе легче как-то стало, когда письмо написал.
В апреле, когда я возвращался в совхоз, уже почти сошел снег с полей, а на Оби и Чарыше прошел лед.
Мне повезло: в Пристани я встретил Владимира Макаровича, приезжавшего в райком, и до совхоза я добрался вместе с ним.
На паромной переправе через Чарыш скопилось много машин, и мы долго ожидали своей очереди.
Уже вечерело, заходящее солнце нежно освещало заросшие густым, начавшим зеленеть красноталом берега, и они были очень красивы.
Владимир Макарович терпеливо, по травинке, набрал пучок только что проглянувшей из земли зелени и, с наслаждением нюхая ее тонкий, едва уловимый, аромат, задумчиво сказал:
— Когда весна наступает, мне всегда думается: самое красивое время! А потом хлеб в поле поднимется, выбросит колос, думаю: нет, вот это самая красивая пора. А осенью, в бабье лето, опять сомневаюсь: все зрелое кругом, душистое. Попадешь днем на скошенный хлеб — голова кружится.
Он помолчал. Задумчиво теребил бородку, смотрел на крупные желтые комья пены, плывущей по реке, потом улыбнулся как-то застенчиво и виновато:
— Так вот до седых волос дожил и не знаю, ей-богу, какое время лучше.
Мы переправились и поехали. Владимир Макарович смотрел прямо перед собой и думал о своем. Я тоже смотрел вперед, ждал с нетерпением, когда в темноте покажутся огни центральной усадьбы.
Никогда я прежде не предполагал, что все, что связано с совхозом, так быстро и сильно привяжет к себе. В какие дни становится все это близким и родным — люди, земля? В ясные, легкие дни или в те трудные, когда напрягаешь все свои силы и волю?
