Женщины толкались, стараясь получше разглядеть происходящее.
— О! Гляди, Гафур-бей тут!
— И что ему здесь надо, этому турку…
— Будто не знаешь, — скривив губы, проговорила какая-то старуха. — Высматривает, нет ли какой пташки для него.
— Чтоб его холера побрала!
— Чтоб ему пусто было!
— Чтоб наши беды пали на его голову!
— А вон та толстуха кто?
— Его жена.
— А ей что понадобилось?
— А вон еще одна. У него, у проклятого, две жены, что ли?
— Да это не жена.
— А кто?
Женщины приподнимались на носки и отталкивали одна другую, стараясь рассмотреть знатных господ.
Гафур-бей, его супруга, какой-то господин в очках и с ним дама, все одетые по французской моде, сидели недалеко от священника на скамье, предназначенной для епископа и других высокопоставленных служителей церкви, и внимательно следили за службой. Изящная дама время от времени щелкала фотоаппаратом, висевшим у нее через плечо.
— Да что ж это она, несчастная, делает?
— Что делает. Не видишь, что ли? На карточку нас снимает.
— Здесь, в доме господнем?
— За его высокое величество, короля нашего Зогу Первого, господу помолимся! — тянул отец Митро.
Дама щелкнула аппаратом, наставив его на священника.
— И за светлейших принцесс господу помолимся!
— Аминь!
— Господи помилуй! — вступил хор.
Во дворе церкви крестьяне с пасхальными свечами в руках христосовались друг с другом и тюкались носиками крашеных яичек.
Пробираясь к выходу из церковного притвора, Силя натолкнулась на Гафур-бея и даму с фотоаппаратом. Бей уставился на нее и шепнул что-то даме. Та вскинула аппарат. Силя не успела опустить голову, раздался щелчок.
— Все, сняла тебя на карточку, — засмеялась Валя.
— Вандё, а где отец?
— Погляди, Силя! Я вот этим яичком целых шесть штук раскокал!
— Пошли домой.
— Подожди, я побьюсь с Кичо. Давай, Кичо.
— А оно у тебя настоящее?
— А какое же?
— Ну-ка, дай посмотрю.
Кичо повертел яичко в руках, попробовал его на зуб.
— Я боялся, может, оно у тебя каменное.
— Скажешь тоже! Давай-ка и я твое проверю!
— На, проверяй.
Вандё тоже повертел яичко, попробовал на зубок.
— Ну, подставляй.
— Ладно. Бей.
Вандё ударил по яичку и расстроился.
— Твое треснуло, — обрадовался Кичо, — давай его сюда.
— На, бери. Подумаешь, стану я плакать из-за одного яйца. Я целых шесть штук выиграл. Во, смотри. — Он оттопырил карманы.
Дома Лёни спросил:
— Ну как, сестра, причастилась?
— Да.
— Счастливая ты, все грехи тебе простили, — пошутил он.
— И я причастился! — доложил Вандё.
— И тебе грехи простили?
— А тебе?
— А у меня нет грехов, малыш. Это только у вас!
Миновала пасха, как привычный поворот на долгом и однообразном пути крестьянской жизни.
Потеплело.
Крестьяне начали сев. Еще до света запрягали волов и отправлялись в поле. Возвращались поздно вечером, усталые, измученные, еле волоча ноги.
Через неделю после пасхи, во вторник, Лёни отправился в город. Он взял с собой Вандё — пусть проведет денек со своим приятелем Агимом. Кози уехал в поле. Управившись с делами по дому, Силя уселась на рогожу и принялась латать одежду. Солнце припекало, но в лачуге было прохладно. День стоял тихий. Жаркую тишину изредка нарушали своим кудахтаньем куры. Через оконце в лачугу падали косые лучи солнца, в них роились мириады пылинок. Издалека доносились размеренные удары кузнечного молота. Силя шила, а мысли ее были далеко. Она прослышала, что отец собирается устраивать ее помолвку, и гадала, за кого же ее выдадут. За молодого или за старика? А зачем ей выходить замуж? На кого она оставит отца, братьев? Как они тут будут без нее? Лучше бы Лёни первый женился и привел в дом жену.
Вдруг кто-то загородил окно, и на мгновение в комнате стало темно.
Силя подняла голову.
Никого.
Она снова принялась за работу.
У входа послышались шаги.
— Это ты, отец?
Никто не ответил. Она услышала скрежет задвигаемого засова на входной двери, хотела встать и посмотреть, кто там, но застыла на месте от неожиданности: в дверях стоял Гафур-бей. Он загородил дверной проем своим массивным телом и как-то странно смотрел на нее.
Она замерла, стоя на коленях. Шитье и игла выпали у нее из рук.
— Не бойся, Силя!
Она вздрогнула. Он даже знает, как ее зовут!
— А где Кози?
Она не ответила. Увидев, что он отошел от двери, она вскочила и кинулась к выходу.
— Я позову его, — сказала она, стараясь казаться спокойной. Сердце у нее билось, как птица в клетке.
— Не надо. Останься тут.
— Пустите, я пойду.
— Останься! У меня к тебе дело.
Схватив за руку, он притянул ее к себе. Она обмерла от ужаса.
— Послушай, Силя, — мягко проговорил он, отпуская ее. — Я принес тебе фотографию. Помнишь, тебя сфотографировала та итальянка, на пасху? Смотри, как ты хорошо получилась!
Она попятилась, а он, протягивая фотографию, надвигался на нее. Она прижалась спиной к стене. Дальше пятиться было некуда.
— Почему же ты не берешь? Возьми, я принес ее тебе.
Она не шелохнулась.
— Ну чего ты испугалась, глупышка? Я ведь тебя люблю. Как увидел тебя, ни о ком и думать не могу. Ты разве не поняла, почему я тут всю зиму пробыл. Ну, не упрямься.
Он схватил ее за руки и притянул к себе.
— Пустите меня! Пустите! — вскрикнула она.
