— Пожалуйста, вы, господин Камбери, и вы тоже.
Жандарм Камбери и староста, не глядя, подписали акт.
— Этого достаточно, — сказал следователь.
Он захлопнул папку и, зажав ее под мышкой, удалился.
— Сами пишут, сами печати ставят, — сказал Уан.
— Ждать справедливости от них — совсем пропадешь, — сказал Пилё.
Силю похоронили внутри церковной ограды рядом с матерью.
Шпреса узнала о смерти Сили от своего брата Агима. Крупным детским почерком на листке, вырванном из школьной тетради, он писал: «Дорогая сестра. Сегодня мы получили письмо от Скэндера. Пишет, что этим летом не приедет. Он нашел работу и говорит, чтобы мы больше денег ему не посылали. Он уехал из Парижа и устроился в другом городе. Дорогая сестра, умерла Силя, дочка Кози. Мама и папа поехали в деревню на похороны…»
Она прочла письмо еще раз. Не верилось, что это правда.
В ту ночь она не сомкнула глаз, лежала, плакала в подушку. Подруги, узнав, в чем дело, успокаивали ее, но она продолжала плакать, вспоминая Силю такой, какой увидела впервые когда-то давно, еще в детстве.
Через несколько дней пришло еще одно письмо, от матери. Она подробно рассказывала о случившемся, описывала похороны, жалела Кози, которому «не довелось увидеть в жизни ни одного светлого дня».
Шпреса застыла с письмом в руке. Она больше не плакала, ее охватило чувство гнева и злобы против Гафур-бея.
— Что с тобой, Шпреса? Снова плохие вести?
Шпреса протянула письмо.
Ее однокурсница, высокая девушка с тонким, сухощавым лицом и распущенными по плечам темными волосами, прочла письмо и гневно сжала кулаки:
— Какая мерзость!
— Откуда только берутся на свете такие чудовища! — воскликнула Шпреса.
— Да что там! У этих чудовищ еще и власть в руках.
— А каков следователь! Не поверил в преступление этого негодяя!
— Скажи лучше, не захотел поверить. Они все друг с другом заодно.
— Подлые!
— Да разве в них только дело!
— А в ком же еще?
Девушка посмотрела Шпресе в глаза и, понизив голос, сказала:
— В системе! У нас сама система подлая… Да что с тобой говорить! Ты ведь, по-моему, не интересуешься этим.
— Ты, Назиме, говоришь, прямо как мой брат. Он тоже, чуть что, во всем, говорит, виноват режим.
— И очень верно говорит. Как зовут твоего брата?
— Скэндер.
— Скэндер? Скэндер Петани, — повторила она, стараясь припомнить. — Почему ты никогда мне о нем не рассказывала?
— Ну как же? Не помнишь разве, я тебе говорила, что он уехал во Францию.
— Да, но я же не знала, что мы с ним думаем одинаково, — улыбнувшись, возразила Назиме. — Я думала, он на тебя похож, ты ведь и знать не хочешь, что творится вокруг.
— Он совсем другой. Он столько всего знает.
— Твой брат совершенно прав, обвиняя во всем режим. Вот, например, трагедия, случившаяся с твоей подругой. Ты, наверно, думаешь, что это единичный случай? Нет. Пока существует этот режим, беи будут безнаказанно творить все, что им вздумается. А как же иначе, если сам их хозяин подает пример?
— О ком ты?
— Сама понимаешь, о ком!
— Не верю!
— А ты знаешь, Шпреса, что произошло с Тямилей? Почему она бросила учебу?
— Вышла замуж за офицера, вот и бросила.
— Ну, уж прямо из-за этого!
— А что с ней такое случилось?
— Я расскажу, только странно, как ты ничего не знаешь. Весь институт знает.
— А я не знаю.
— Отец Тямили был офицером и участвовал в Фиерском восстании.[58] Его схватили и должны были приговорить к смертной казни. Тямилю выгнали бы из института. Но тут вмешался господин Луидь.
— Господин Луидь?
— Да, наш почтенный профессор.
— Неужели он пользуется таким влиянием?
— А ты знаешь, кто такой господин Луидь?
— Наш преподаватель-наставник…
— Сводник его высокого величества, вот кто он.
— Да что ты!
— Его для этого здесь и держат.
— Ну и дальше что было?
— Подходит господин Луидь к Тямиле да и говорит ей сладким голоском — он, когда надо, таким добреньким прикинется. «Его высокое величество, наш августейший король, — говорит, — милосерден. И я тоже хочу тебе помочь. Пиши прошение, умоляй об аудиенции. У меня есть знакомые при дворе, они устроят такую встречу. Уж он тебя наверняка пожалеет, твой отец будет помилован. А тебя из института не исключат». — Назиме рассказывала все это, подражая манере господина Луидя, лицо ее исказилось гримасой отвращения. — Эта дурочка и согласилась. Пошла во дворец. А во дворце, Шпреса, как у Шекспира: «И если нечего терять девицам, кроме этого названья, он и его похитит».
— А потом?
— Что потом? Ты помнишь, как Тямиля пропала из института и целый месяц не появлялась? А когда наконец пришла, вся благоухала духами, а уж белье да чулочки на ней были — seta pura.[59]
Шпреса растерянно молчала. Она вдруг припомнила, как Тямиля вернулась в институт бледная, осунувшаяся, словно после болезни, и сказала, что лежала в больнице. Шпреса ей поверила.
— Ну хорошо, Назиме. А почему она бросила учебу?
— Да потому, что не могла больше оставаться в институте. Все бы выплыло наружу. Его высокое величество сделал ей ребенка, вот и позаботился, чтобы ей быстренько нашли мужа среди гвардейских лейтенантиков.
— А отец? Его казнили?
