— Вы знаете, господин адвокат, что в наших краях говорят о законе?
— Нет.
— Закон что изгородь: те, у кого богатство и власть, перепрыгивают через нее, кто поумнее да похитрее — проделывают лазейки, а застревает в ней только бедный да слабый люд.
— Остроумно, но ведь не должно так быть. Государство без законности не государство. Законность — основа цивилизации.
— О, куда вас занесло! Да у нас закона-то и в помине не осталось, давным-давно!
Еще с одним заключенным познакомился Лёни в тюрьме. Тими был из Девола, высокий худощавый юноша с маленькими усиками и кудрявым чубом, большой весельчак. Он был угольщиком и угодил в тюрьму на два года за то, что подпалил лес бея. Он появился в камере немного позже Лёни и занял место на нарах напротив него. Войдя, Тими уселся по-турецки и затянул какую-то девольскую песню.
— С тобой не соскучишься! — сказал кто-то.
— А что делать? Плакать, что ли? Слезами горю не поможешь, так что уж лучше будем петь. Давай подпевай, умеешь?
— Да я этих ваших песен не знаю.
— Тогда давай вашу споем.
Своими «историями» Тими веселил всех. Усевшись по-турецки и откинув рукой волосы со лба, он начинал: «Значит, дело было так, братцы». Заслышав эти слова, все собирались вокруг него, кто сидя, кто стоя.
— Расскажу я вам историю об нашем лесничем. Он-то как раз меня и засудил, вокруг пальца обвел да вам в товарищи и определил. Второй такой лисы не сыскать в нашем королевстве. Ночи не спит, все думает, что бы ему такое днем провернуть. А в помощниках у него лесник один, ходит носом поводит, не учует ли где запах раки. Да, а у лесничего-то нашего в Деволе не только лес, но и пастбища под началом. Ну и вот сидит он, думает, думает, потом кличет своего лесника.
— Эй, Селим!
— Чего прикажете?
— Как там поживают валахи в Костамандре?
— Да ничего, господин Джеват.
— Так уж и ничего. Разве не знаешь — Зико оставил в дураках Настоса. — А сам подмигивает.
Селим сразу сообразил, что к чему, и уж бежать навострился.
— Приказывайте, господин Джеват.
— Сходи-ка разузнай, что и как. А я послезавтра приеду разберусь.
— Будет сделано!
Селим ружье за плечо, фуражку набекрень, как его высокое величество, и рысцой в гору к тириесу[63] Настосу. Съел у него целую миску пахты, да и говорит:
— Послушай-ка, тириес Настос, сдается мне, этот Зико в дураках тебя оставил.
— Да ну?
— Сдается мне, твое пастбище кончается не у Горелой Сосны, а подальше, у Скалы.
— Ну да!
— Точно, уж я-то знаю.
— Как же быть, господин Селим? Выгоны-то там какие! Самое лучшее место!
— Уж и не знаю, как тут быть, тириес Настос, все в руках лесничего, господина Джевата.
— Может, мне с ним поговорить?
— Поговори, почему не поговорить. Он как раз послезавтра приезжает сюда, вот и скажи ему.
Обувается Селим да прямохонько к Зико.
— Слушай, тириес Зико. Кажется, Настос нажаловался на тебя господину Джевату.
— Ну да! Чего это?
— Да из-за границы пастбища.
— Чего это вдруг? Границу-то всем миром установили.
— Установить-то установили, а он вот нашел свидетелей и говорит, будто его пастбище не у Горелой Сосны кончается, а у Скалы.
— Как бы не так! Он что, самый лучший выгон забрать хочет у меня? Что делать-то, а, господин Селим?
— Не знаю, Зико, но, если хочешь, могу замолвить за тебя словечко господину Джевату, он как раз сюда послезавтра приезжает.
— Век не забуду!
Ну и вот, приезжает через день господин Джеват. А у самого шоссе его уже поджидает тириес Настос с оседланным конем. Поверх седла шерстяное одеяло да коврик, чтобы господин Джеват задницу не отбил. Не успели они подъехать к хижине Настоса, а у того софра уже накрыта. Пир горой — зажаренный барашек, сыр, молоко, простокваша, раки, ешь-пей не хочу. Поели-попили в свое удовольствие, песни попели да спать. А утречком господин Джеват не успел глаза продрать, как новый барашек жарится на завтрак, а третьего уже обдирают, на обед. Не успели пообедать, как следующего зарезали. Через два дня едут к Зико. А там то же самое: барашки да раки. Потом созывают соседей и отправляются на пастбище: один говорит одно, другой — другое, один — граница у Горелой Сосны, другой — у Скалы — в общем, чехарда. Граница-то давным-давно определена, но не зря же приехал господин Джеват. Мерили, мерили, десять соток сюда, десять туда, пока не оказалась граница там, где и была до того. И снова пир — зажарили на полянке сразу двух барашков, одного от Зико, другого от Настоса. И отправляется господин Джеват восвояси на коне Настоса, а следом тащится мул Зико, груженный крынками с маслом, брынзой да сливками. Вот в таких-то делах у господина Джевата проходило все лето, пока валахи пасли скот в горах.
— Ну и пройдоха!
— И не говори.
— А сейчас он все там же?
— Перевели его в другое место.
— Куда?
— Да, кажется, сюда куда-то, на север.
— Небось тем же самым занимается, а?
— Да наверняка!
— Привычка — вторая натура.
— Вряд ли у него здесь что-нибудь выйдет.
— Почему это?
— Да народ тут нищий. С него взять нечего.
— Не с пастбищ, так с леса, а уж он свое получит.
— Эй, ты из Гирокастры, что ли?
— Оттуда.
— Научитесь вы когда-нибудь правильно говорить?
— Да мы и говорим «лес».[64]
